Но почему? Можно ведь и по-другому. И Крада все время размышляла и придумывала, как же могло бы быть «по-другому», пока не начинало ломить затылок.

А однажды она выпала из бесконечного вертящегося колеса прялки Мокоши. В непривычно беззвучном мире все оставалось таким же нереальным. Ненастоящим, как фантазия или представление детских лялькиных потех, вроде того, Крада видела в Городище.

Очнулась в горнице — просторной и богатой, и тут же подумала: точно попала в ирий. И первая мысль: зря ее стращали, что из-за шалостей или иных проступков ей не светят небесные чертоги. А вот как все обернулось. Огромная удобная кровать с прозрачной занавеской над ней, под спиной настолько мягко, что куда до этого облака любимой перине с батюшкиной кровати; одеяло, под которым оказалась Крада на иной стороне Нетечи — шелковое и легкое-легкое…

Ну, понятно, боги же, могут себе позволить.

Хотя… Зачем богам шелковое одеяло? Крада повернула голову. Около ее кровати сидел еще не старый боярин. И такой осанистый, что сразу видно — знатная кровь, не простая. Не очень высокий, но неплохо сложенный, темно-русые густые волосы забраны под торжественное серебряное очелье с дорогой резьбой, такие же резные драгоценные кольца на длинных смуглых пальцах. Кто-то другой, может, с такими украшениями и на бабу был бы похож, а этот — нет. Черты загорелого лица будто тщательно вырезаны, и серые глаза на резкой бронзе пронзительно светлы, кажется, взгляд их может пробить даже каменные стены и устремиться туда, куда ни один человек в мире еще не заглядывал. Накидка из хорошо выделанной серой шкуры, из-под мягких переливов меха — рукава красного шелка.

Крада все никак не могла сообразить, на какое божество ей сейчас думать, она боялась ошибиться в первое же мгновение и рассердить, назвав другим именем. Поэтому просто смотрела, стараясь улыбнуться. И бог, и вся его свита, почтительно отстающая не несколько шагов, увидев, что Крада открыла глаза, заволновались, замахали руками. Он наклонился над ней, положил прохладные длинные пальцы к ее щеке. Казался очень взволнованным, глаза широко распахнулись навстречу Краде, губы шевелились.

И Крада вспомнила лесную опушку на границе и сбитого Лыня-Смрага, и подстреленного Волега.

— Простите, — сказала она.

Точнее, надеялась, что произнесла именно это, так как своего голоса она не услышала.

Из-за спины высокого боярина виднелся угол большого стола, покрытого белоснежной скатертью в плетеных кружевах.

— Если вы боги, то можете вернуть мне слух?

Наверное, она сказала что-то неправильно, и ее не поняли. Лицо главного бога исказило страдание, он недоверчиво поднес руку к своим ушам, потом осторожно коснулся уха Крады. Опять коротко дернул губами, задал какой-то вопрос.

Крада кивнула.

— Кажется, я оглохла. Перед самым уходом меня ваш же Смраг своим ревом и оглушил. Верните слух, добре?

И сразу дернулась, вжимаясь в кровать, потому что из-за спины главного бога вышел тот самый светлый князь Бойдан, убивший Волега и пленивший ее. И Крада поняла, что это никакой не ирий, и вообще — человек, которого она приняла за главное божество, и ненавистный ей Бойдан похожи так, как могут быть похожи братья или отец с сыном.

Крада приподнялась, разглядывая горницу: большая печь, обложенная цветными черепками, сундуки вдоль стен — тяжелые, кованые, но в резных узорах. А стены… Она вздрогнула: стены в искусной росписи — око и треугольник, затейливо вплетенные в незнакомый орнамент. Тогда девушка подняла глаза к потолку и увидела огромное Око, закрывшее свод. Оно смотрело на нее в упор, не мигая, от этого взгляда некуда было деться. И Крада почувствовала себя ничтожной, такой маленькой, как песчинка на берегу глуби, или даже еще меньше.

Она не в ирии, а в Славии. Заполошенное сердце забилось так, как точно не могло стучать по ту сторону Нетечи. Перед ней — самые вражеские враги, и Крада полностью в их власти: оглохшая, обессиленная, лишенная своих верных кинжалов. Конечно, против опытного ратая ей ни за что не выстоять, но были бы они под рукой, Крада вполне могла бы устроить пару неприятных моментов этому поганому Бойдану.

Тот, видимо, уловил перемену в ее взгляде, так как скривился в злой ухмылке и что-то сказал человеку, который сидел у кровати Крады. Тот помотал головой, протянул руку к девушке, и Крада отпрянула, забилась, как испуганный зверек в угол. И тут же возненавидела сама себя за это движение. По крайней мере, она могла бы не показывать страх перед врагами.

Так ее учил батюшка: можно испугаться паука или какую нечисть, можно дать деру, когда Хозяин леса на тебя осерчает, но перед ворогом глаз не опускай. Держись прямо. Она развернула плечи.

Рот Бойдана разошелся в беззвучном смехе, тот, с серебряным очельем, что-то бросил ему — коротко, но ратая тут же перекосило. Он развернулся и вышел из горницы.

Сидевший у кровати Крады осторожно погладил край постели, словно показывал девушке, что ей нечего бояться. Может, так и было: в глазах его явно стояли слезы. И еще — жалость и невыразимая боль.

А потом вздохнул, поднялся и вышел. За ним потянулось окружение. Только парочка стариков осталась — седых, в белых бородах, с высохшими и, казалось, вымытыми до прозрачности руками.

Когда у одного из них появилась склянка с какой-то жидкостью, Крада поняла — ведуны. Один из старцев обхватил Краду поперек живота, второй рукой надавил на подбородок с такой силой, что она невольно открыла рот. Этот трухлявый пенек только казался немощным и высохшим, на самом деле в нем непонятно откуда оставалась сила.

Второй старый пень вылил в открывшийся рот девушки жидкость из склянки. Горькая, полынная. Крада закашлялась, разбрызгивая вокруг противные капли. Дернулась, пытаясь избавиться от захвата, но ведун и сам ее уже отпустил. А через мгновение стало понятно почему: тело охватила сонная истома.

Крада вся обмякла, растеклась лаской по постели, которая закачалась колыбелью. Мягко, приятно. «Все станет на свои места, все примет правильный порядок вещей, и это — хорошо», — плыло в голове пушистыми облаками. Только раз мелькнуло: «опоили», но тут же перебилось: «ну, так и что? Все на пользу»…

Девушка проснулась неизвестно когда. С голова ясной и телом легким. В высокое оконце сочилось скудное зимнее солнце. В горнице никого не наблюдалось, но было тепло, даже жарко. Крада попробовала по очереди пошевелить руками, затем — ногами. Тело работало исправно, только она все еще ничего не слышала. Судя по примотанным к голове примочкам, ведуны пытались вернуть слух. От примочек едко пахло камфорным чебрецом, маслом из этого редкого растения, в Заставе лечили воспаления и душевные недуги.

Она горько ухмыльнулась.

То, что хозяйка этой прекрасной горницы пленница, а вовсе не гостья, говорило окно под самым потолком — с изящной, но довольно крепкой решеткой.

Крада осторожно встала, босыми ногами прошлепала к окну. Лучшее, что она могла сделать в такой ситуации — оглядеться. Бежать? Но как? Не имея никакого представления о Славии, да еще и в беспросветно молчащем мире…

А с иной стороны окна Краду ожидал сюрприз: из-за узорчатой решетки на нее уставились веселые глаза Лыня. Его губы растянулись в улыбке и зашевелились, но Крада не могла разобрать ни слова, а Лынь осуждающе покачал головой, показал ей что-то блестящее в ладонях.

Пузырек с водой из Нетечи! Блеснуло на солнце белым с золотом, метнулось, попало в один из мелких просветов между решетками. Крада кинулась за ним, упала, проехала коленями по полу, но поймала почти у самой земли.

Она тут же капнула на ладошку, но, опомнившись, посмотрела на Лыня, и только, когда змей одобрительно кивнул, осторожно отправила капельку сначала в одно ухо. Мир ворвался в нее, с непривычки разрывающий голову изнутри. С улицы, долбя в уши каждым шагом, раздавался оглушительный топот.

— Лынь, то есть Смраг… Родненький…

Она прошептала, но собственный голос показался неожиданно резким и очень противным.