В глазах все задорнее плясали шальные огни, отражаясь от расписных фонариков, погрузивших зал в таинственный полусумрак.

Огоньками светилась не только берлога. Когда Крада, почувствовав приятное головокружение, вышла на свежий воздух, то увидела, какой волшебно теплой стала поляна вокруг жилица беров. Фонарики с горящей в них просмоленной паклей огромными светлячками обсыпали ближайшие деревья. Словно Хорс, скрывшись за горизонтом, разбрызгал толику себя, чтобы и в ночи напоминать: даже когда он уходит, всегда остается надежда, что тепло и солнце вернутся.

Где-то в низине плыл над рекой туман, Крада видела его клочья, поднимающиеся над почерневшей в ночи травой. Она села прямо на землю, по-детски веря, что окунется в эти мягкие хлопья. Конечно, ничего такого не случилось. Но сидеть на траве все равно было приятно, она еще хранила остатки дневного тепла.

Шумно подошел сзади дядя Бер, провел мохнатой лапищей по взъерошенной голове девушки, сел рядом. Протянул кубок со сладкой медовухой.

— Вчера знак был, — сказал, задумчиво глядя в небо. — Из Небесной Медведицы звезда выпала. Аккурат над нашей берлогой пролетела. Упала где-то там…

Он махнул в сторону леса.

— А знамение хорошее или плохое? — подобралась Крада.

В Капи к небесным явлениям относились довольно равнодушно, поверий было мало. Считалось, что вмешиваться в природные события могут только боги, и лучше усерднее задаривать их, чем тратить время на бесполезные суеверия.

— Да как-то не очень, — поежился Бер.

Странно было видеть, как он — такой лохматый и мощный — боится какой-то звезды, что уже упала.

— Кто-то из берендеев умрет, — сказал он после паузы. — Еще один гвоздик выпал из Небесной. Когда осыпятся все звезды, Небесная Медведица обрушится вниз. Все живое на земле погибнет.

Крада отпила сладкого хмеля и расслабилась.

— Какая медведица? — сразу и не поняла она.

— Да вон же, — Бер осторожно приподнял пальцем ее подбородок и указал на небо.

Там уже высыпали звезды, только при свете фонариков они не казались такими же яркими, как в чистом поле или не очень дремучем лесу. Сейчас они были очень далекими.

— Хвост вон, — провел Бер в воздухе ладонью, словно и самом деле гладил чем-то невидимый хвост. — В нем гвоздиков-то больше всего. Сейчас Небесная Медведица на месте стоит, спать-зимовать готовится, а по весне снимается и по небу ходит. Пока хорошо прибита, но со смертью каждого из берендеев небосвод становится все ненадежнее. Наши женщины теперь долго не беременеют, а когда рожают, то уже только по одному медвежонку, а не по три-четыре, как было раньше.

Он опять замолчал.

— Но почему, дядя Бер?

Его слова звучали неприятно среди таинственного и наполненного предвкушением духа праздника.

— Ходят слухи, что пропала Безымянная Мать.

— А кто это?

— Говорят, богиня…

— Я никогда не слышала, — удивилась Крада. — В Капи не возносят требы этой богине.

— Потому и не возносят, что она сама по себе по земле ходила. С богами дел никаких не имела. Вроде как это та самая богиня из щуров, которую Перетоп освободил. Так она все живое с незапамятных времен жалеет, держит равновесие, чтобы хаос миры не потопил. Не знаю имени, очень древнее оно, только у нас так Безымянной Матерью и кличут. И с тех пор, как она пропала, порядок в мире стал рушиться, все идет не по задуманному. Раскололось все. Здесь — на Чертолье и Славию, в иных мирах как-то по иному. Уже и нашим богам на смену идет новое, то, что славийцы зовут Оком.

— А разве Славия не всегда была? — вот это новость!

— Нет, — помотал головой Бер. — Задумывалась одна земля — Даария, не по божескому завету люди ее на две части разделили. Одну Чертольем назвали, другую — Славией. Люди живут недолго, поэтому быстро забывают то, что случилось совсем недавно. Легко принимают изменения, и богов они быстро предают. Вот и Безымянная Мать… Только перестала она с вами говорить, тут же вычеркнули из памяти. Берендеи живут гораздо дольше, мы видим и помним больше. И глубже. Мир меняется, Крада. Не думаю, что к лучшему. По крайней мере, для нас. Новые боги устанавливают новые правила. Люди могут измениться под них. Но мы, берендеи по крови, при изменении порядка вещей сходим с ума. Новые боги приказывают уничтожить инаких. Но медведь — это часть нас, мы не сможем по-иному.

— Поэтому вы так ожесточенно сражались против Славии? — батюшка говорил, что от одного вида берендеев славийцы бежали, бросив оружие.

— Мы не вмешиваемся в людские дела и берлоги строим как можно дальше от ваших селитьб. Но в той войне решалось право на само наше существование. Мы все вышли. И берендеи, и берендейки, и даже медвежата, те, кто уже мог стоять твердо на лапах. Нам не нужны изменения.

Крада кивнула. Может, потому что ее мир за одно лето изменился очень сильно, и ей это совсем не нравилось.

— Дядя Бер, — наконец решилась спросить она. — А ты маму мою, Чаяну, знал?

— Видел, — как-то напряженно пожевав губы, ответил берендей. — Один раз. Красавица была… Никогда таких не встречал… Неземная.

Прозвучало как-то обидно. Будто Крада виновата в том, что уродилась не такой неземной красавицей, как Чаяна.

— Кое-кто говорит, что я на маму похожа, — пробурчала.

— Ну… Если только немного.

— А когда ты видел? — затолкав обиду поглубже, решила не отступать Крада. — Учти, я знаю, отец ее недалеко от Большой Лосихи встретил. И про Ирину-травницу знаю. Что обнадежил ее.

— Мне про баб Олегсея никогда интереса не было, — отрубил Бер. — А видел, как раз, когда Чаяну он нашел. Но не около Большой Лосихи, а на кромке нашего леса, и встретил. Она словно безумная была. Грязная, растрепанная, губа разбита, кровь по подбородку хлещет. И глаза такие… Белые.

— Как так — белые?

— Мысли в них не было. Только ужас. Как у зверя загнанного. Олегсей сказал, она стыть нечаянно проглотила, вот и забыла все, что с ней было раньше. От ужаса хотела голову себе насмерть разбить, он ее еле до Ирины дотащил, в Заставу тогда не успел бы.

— Вот как… — Крада поняла.

Отец нашел маму в лесу, перепуганную до смерти и безумную. Дотащил до своей пассии-травницы. А потом, видимо, уже как жену ввел в Заставу. Не удивительно, что обида Ирина выросла до таких размеров.

— Вот так, — кивнул Бер. — А потом мы долго не виделись. С тобой он несколько раз приходил и все. Но Чаяна уже умерла. Я ее только такой и видел — безумной, с белыми глазами. Но все-равно… Неземной красоты.

Крада вспомнила:

— Дядя Бер, а что это — стыть? Ну, та, которую мама проглотила?

— Черное облако. Дух такой, он своей жизни не имеет. Большую часть времени спит, только на самом темном стыке осени и зимы, выходит из спячки и летает в поисках того, чьей судьбой может жить. А как только человек вдохнет стытя, то тогда дух вселится в него, человек все, что было с ним до этого, забудет. Изгнать стытя из человека может только опытный ведун.

— Отец изгнал?

— Знамо дело, изгнал, — кивнул косматой головой Бер. А потом вздохнул. — Олегсей всегда шел горлом вперед.

— А как изгнал, дядя Бер?

— Наверное, полынью и жаром, а как еще стыть изгнать?

В этот момент взревел возбужденным медведем беровский барабан, подвешенный на распорках к двум столетним соснам.

— Гульбище пошло, — сказал Бер. — Иди, девка, ешь, пей, повеселись. Когда еще придется…

Воздух вокруг наполнился диким счастливым предчувствием.

— Дядя Бер, — торопливо спросила Крада, пока гульбище не захватило ее с головой. — А почему батюшка рядом с мамой лежать в послесмертии не захотел?

Тот пожал квадратными плечами:

— Сказал только однажды: «Не хочу рядом с пустотой. Больно».

— И что это значит?

— Да мне-то откуда знать? Я — берендей, Крада, моя голова гораздо проще ведунской устроена. Пожалей деда, девка… И не думай лишнего: могила пустая может потому, что какое чудище лесное твою мамку задрало. Сожрало, косточек не оставило. Не ищи смысла там, где его нет.