Бер поднялся, схватил Краду за плечи, поставил на ноги. Подшлепнул по пятой точке легонько, отправляя на поляну, где уже собралась толпа, вдруг густо повалившая из зала. Там вкругорядь разожгли костры, берендеи без живого огня праздник не понимали.

Мусикеи словно Краду и ждали. Только она поднялась, как к тревожному, собирающему люд барабанному гулу присоединились беспокойные колокольчики бубна. Резко посерьезневшие парни-берендеи встали в четыре стороны, вытянулись во все части света. Застыли на несколько минут — бубен звенел все пронзительнее, затем принялись притоптывать. Земля загудела под ногами, когда они сдвинулись с места. Сломали углы, образовали коло, переплелись руками, медленно пошли в тесной связке посолонь, упорядочивая мироздание. Надрывались барабан с бубном, женщины, старики и дети вторили ритму хлопками в ладоши.

Коло разлилось волнами океана Хаоса, из которого все вышло и куда все уйдет, потом пошло от центра к краю спиралями. С каждой фигурой коловорот ускорялся. Из тревожной торжественности переходил в залихватскую удаль, пока не грянула плясовая, мигом бросившая в хоровод уже захмелевших берендеек. Кровь побежала по жилам резвее, замелькали яркие ткани, раздуваемые плясовым мороком, переходящим в бешеное забытье. Бубны ревели раненым медведем, но не успевали за танцорами, мелодия словно тянулась за движением, не подгоняя, а нагоняя ритм.

Рослая берендейка выскочила в центр круга. Несмотря на кажущуюся грузность, она двигалась в танце легко и изящно, словно бабочка. Черные, блестящие пряди летали вокруг раскрасневшихся щек; мелькала длинная, расшитая по подолу юбка; большие темные глаза сверкали, как самые яркие звезды в хвосте Небесной Медведицы, она была — сам танец, сам ритм, сама жизнь.

Крада с трудом оторвала взгляд от девушки. Кто-то сунул ей в руки медовый кубок, она жадно выпила его до дна, почти не ощущая вкуса, удивившись, что, оказывается, так хотела пить. Огляделась, освеженная. Все парни на площадке замерли, очарованные лихой плясуньей, и спутники Крады тоже раззявили рты, да забыли закрыть. Не мудрено, она и сама так засмотрелась, что дышать перестала.

Но тут же Крада заметила: многие бабы и девки с нехорошими улыбками поглядывают на ее спутников, причем, больше не на красавца Лыня, а на хмурого Волега. Она словно впервые увидела парня их глазами: такого зеленоглазого, плечистого, высокого. Светлые пряди волос будто шелковые. И — Крада только сейчас заметила — одна на макушке выделяется почти белым. Седым или серебристым. Словно хохолок у птицы.

И почему-то ей эти взгляды очень не понравились. Будто Волег был чистым, свежим и новым полотенцем, а все эти особи женского пола приноравливались вытирать об него грязные сальные руки. Чувство Краду удивило.

И рослая красавица-берендейка сломала плясовой круг, задержалась возле Волега, протянула ему ладонь. Он смотрел на нее, не отрывая взгляда, но все же замотал головой: «Нет, не пойду».

— Ай, Лапка, жги! — крикнул кто-то, одновременно усиливая и разрушая очарование.

И тут же оцепенение спало, захлопали в ладоши, поддерживая ритм, затопали ногами, отовсюду раздавался смех. Поляна зашевелилась, как живая, — все ринулись танцевать.

Крада обмерла, когда увидела, какой Лапка бросила на Волега дерзкий, обжигающий взгляд. Берендейка схватила Волега за запястье и силой выдернула в середину круга — статная, ростом вровень с ним, ладная да ловкая. Окружила его, обвила лозой — казалось, в теле нет ни единой кости, такая стала гибкая, покладистая. Полная противоположность себе же шальной еще несколько минут назад.

Вот они какие берендейки — коварные!

Сквозь нахлынувшее возмущение, Крада даже не почувствовала сначала, как кто-то осторожно, но требовательно потянул за локоть. На нее смотрели в упор и рядом-рядом сияющие глаза Лыня. Откуда-то в руке опять возник кубок с медовухой, она осушила его одним глотком, бросила на землю. Лынь засмеялся и кивнул, увлекая за собой в хоровод.

Не иначе как медовуха соединилась в ее крови с ритмом бубна, но что-то словно взорвалось в груди, наполняя хмельной лихостью. Бросило в жар, и закружилась голова. Раскрасневшаяся, она побежала за Лынем, нарядная юбка, которую ей дали берендейки, взлетала и опадала, билась о ноги. Лынь перехватил ее ладонь, их пальцы переплелись и запутались. Рука у него оказалась на удивление горячей. А еще сильной, непреклонной, что тоже вызвало изумление и восхищение: попалась, не выберешься. Крада закружилась, каждую секунду боясь, разогнавшись, вылететь из круга и пропасть, поднимаясь высоко-высоко в небо. Дух захватывало от ощущения чего-то ранее не случавшегося в ее живе, важного, может, даже главного, чему суждено произойти: и жутко, и прекрасно. Ноги горят, голову кружит ветер — захватывает дух.

Ей сейчас было все равно, что тот, кто танцует с ней — странный то ли холоп, то ли дружка невероятного Смрага-змея, последнего потомка древнего жуткого племени. Сейчас Крада забыла все — и позорное изгнание из Капи и Заставы, и взгляд батюшки, когда она вгоняла ему в сердце остро заточенный осиновый кол, и то, что этот праздник лишь временная передышка у берендеев, а потом — дорога, неизвестность и холодная зима в чужом краю.

Только горячие руки, блестящие глаза и наливающиеся пьяным соком губы. Медовуха бродила по жилам, взрывала вены самыми потаенными желаниями. Теми, о которых Крада и сама не подозревала, что они у нее вообще могут быть. Как весенний сок наполняет с первым теплом веточку, гонит в набухание почки, расталкивает свежими листочками сухую кору, так и медовуха отогревала скованные ледяными правилами вены, гнала по ним пламенную живу, уже не отпирая, а взламывая самые дальние уголки ее души, очищая и придавая всему истинное значение.

Она кружилась в этом водовороте новых смыслов, ощущений и желаний, и весь мир кружился в ней, с ней и вокруг нее. И горячие руки прекрасного и дерзкого змеева помощника несли ее в потоке, не давая остановиться.

— Лынь, — засмеялась она, — тише, я сейчас упаду.

И в самом деле, ноги, только что легкие и летящие, почти невесомые, вдруг налились гирями, словно несущая их медовуха разом загустела и ринулась вниз. Ноги встали каменными столбами, а голова все летела куда-то, не желая прекращать это безумное кружение.

— Не дам! Никогда не дам тебе упасть…

Он, в самом деле, подхватил ее и куда-то понес. Все вокруг покачивалось, руки были уже не обжигающими, а мягкими и теплыми. Уютное качание взрезали белые от бешенства глаза Волега.

— Танцуй со своей Лапкой, — мстительно сказала ему Крада.

И уже совсем полетела куда-то…

Ее воспоминания о прошедшей ночи были в лучшем случае туманны. Голова трещала после берендеевской медовухи. Что-то они в нее явно еще примешивают, если бы была чистая, как слеза, затылок бы так не ломило. Крада с трудом разлепила веки и тут же вспомнила все: берендеевские Осенины, кубок с медовухой (один ли?), блестящие безумием глаза Лыня… Лынь!

Вокруг похрапывали вперемешку на шкурах берендеи — женщины, мужчины и дети — все на полу. Лыня не было. Крада нашла спящего чуть поодаль Волега. Над ним в странном изгибе склонилась какая-то фигура. Тот, кто стоял на коленях перед спутником Крады, никак не мог быть одним из огромных, плечистых берендеев. Но он все равно был смутно знаком…

— Лынь⁈ — Крада приподнялась на локте, всматриваясь в бледное марево от тускло коптящей лучины.

И тут же поняла — нет, не он. Лынь не мог издавать такие звуки, похожие на громкое чавканье и причмокивание. Услышав ее шепот, тень метнулась к выходу из берлоги. Крада вскочила, перепрыгивая через тела, на ходу успев удивиться: почему Волег не проснулся, когда почти у самого его лица кто-то так громко хлюпал горлом и шлепал губами.

И еще совсем немного удивилась, почему она одна бежит за неизвестным в темный зев входных дверей и даже не думает кричать, чтобы разбудить беров.

Снаружи обдало прохладным осенним воздухом. Пока все спали, прошел хмурый дождь. Убегающий уходил крупными прыжками, разбрызгивая воду из свежих луж, в темноте Краде казалось, что ноги и руки у него — одной длины, невероятно гибкие, и бежит он на всех четырех конечностях, едва отталкиваясь ими разом от земли.