— Лынь, ты знаешь, как объяснить этому барану, что все ведуны отрабатывают в посмертии срок? — взмолилась Крада.
Ей казалось, еще чуть-чуть, и она лопнет от злости.
— Из-за княгини чуть вторая война не началась, — вдруг вздохнул Волег. И ошарашено посмотрел в недоверчивые глаза Крады и Лыня. — Вы что, не знали?
Оба слаженно покачали головами.
— Кажется, до Славии из Чертолья вести быстрее доходят, чем обратно. Князь обвинил ваш народ в похищении жены. Как-то все удалось уладить, только отношения еще хуже стали, хотя куда уж хуже после первой войны?
— А ты откуда знаешь?
Волег хмыкнул:
— На границе всегда знают. Она тычки получает и с одной стороны, и с другой. Так что приходится по малейшему шороху ветра угадывать изменения.
— Тяжко вам там, — посочувствовала Крада. — Теперь понятно, почему ты такой…
— Какой? — вскинулся Волег, а Лынь рассмеялся:
— Постоянно встревоженный. И дикий: чуть что — сразу в глаз.
— Да ты же собирался…
Лынь остановился, сорвал ветку с дерева, небрежно помахал ей:
— Это ты подумал, что я собирался. Исходя из своих собственных мыслей. А я решил всего-навсего отнести Краду спать, она на ногах не держалась. Упала бы, хмельные берендеи в своих бешеных плясках и не заметили бы, растоптали. То есть у меня и в мыслях не промелькнуло ничего такого. А значит что?
— Ну, что⁈
— Это были твои мысли, — Лынь тут же отскочил, уходя из-под удара, и расхохотался. — Вот видишь. Правда глаза режет. Ты свои желания глубоко прячешь. И побить сам себя за них не можешь. Вот и ищешь — кого бы за собственное непотребство наказать. Чтобы ваше око увидело, как ты хорошо соблюдаешь его заповеди.
Крада демонстративно зажала уши:
— Я вас больше не хочу слышать. И вообще — проголодалась.
На самом деле подумала, что может едой закрыть им рты. Если еще совсем недавно она старалась развеять нависшее между ними тревожное молчание, то сейчас больше всего на свете ей хотелось, чтобы они перестали говорить.
— И то — дело, — согласился Лынь.
Крада разложила на чистой тряпочке припасы, которыми их нагрузили с собой берендеи. Дядя Бер настойчиво совал большой жбан с медовухой, но Крада отказалась, сославшись на то, что нести неудобно. На самом деле, она зареклась — больше ни капли медовухи в жизни в рот не возьмет. Слишком уж красивыми становятся после сего действия парни в ее глазах. Странное ощущение, которое ей очень не понравилось.
— Ешьте давайте, добры молодцы…
Прозвучало так себе, но эти двое не обратили внимания, накинулись на еду. Уже с набитым ртом Лынь решил продолжить разговор:
— И вообще странно: ты же говорил, что на Границе живешь… Чего тогда так за Славию горой стоишь? Может, око и в самом деле праведнее старых богов, да только на его сторону славийцы склоняют огнем и мечом. Жгут и рубят всех, кто с нами не согласен. Можно ли заставить любить и верить под страхом смерти?
— Граница всегда за справедливость стоит, — в сердцах ответил Волег — Чтобы было равновесие. Не клевещи напрасно.
— А тогда…
Лынь вдруг оборвался на полуслове, перестав жевать, сделал знак помолчать, и внимательно прислушался к чему-то, происходящему высоко в небе. А затем схватил Краду за руку.
— Ты чего? — Волег угрожающе двинулся к нему.
— Тссс, — Лынь сделал такие круглые страшные глаза, что даже Волег понял: лучше промолчать.
Он тоже посмотрел вверх, куда-то мимо смыкавшихся над их головами верхушек деревьев, и в тот же момент змеев помощник резко дернул Краду к земле. Они упали вместе, стремительно и больно, парень накрыл ее собой. Это произошло настолько быстро, что Крада просто обнаружила себя лежащей на земле под изящным с виду, но, как оказалось на самом деле, довольно тяжелым Лынем. Она почти почувствовала сначала движение, потом пронзительный свист, затем что-то брякнулось о землю, совсем рядом с ними. Лынь медленно перевалился на бок, отпустил.
В глазах застывшего Волега метался нечеловеческий ужас.
А на земле лежал древний старик. Его длинные всклокоченные волосы, не чисто белые, а пегие, серые с грязной проседью, казалось, никогда не знали воды и мыла. Дранная холщовая рубашка, залихватски подвязанная истершейся веревкой, и допотопные широкие штаны так же очень нуждались в стирке. Вернее, даже не в стирке, а в срочной замене. Старик тяжело дышал, босые грязные ноги подрагивали, как у припадочного, совершенно не в такт страшному свисту, вырывавшемуся из груди. Краде показалось, что губы у него на фоне сине-бледного лица нереально яркие, а еще через секунду она поняла: они окрашены кровью.
Упавший с небес застонал.
Крада вопросительно посмотрела на Волега, но он явно был не в себе, а в ком-то, неслышно вопящем от разъедающего душу ужаса.
Лынь же все так же медленно, не вставая с земли, на четвереньках подобрался к старику. Посмотрел ему в глаза и спросил что-то. Крада не расслышала, хотя сидела совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. У упавшего с неба забулькало что-то в груди, на губах, надуваясь и спадая, лопались зловещие багряные пузыри, и он простонал, выдыхая слова вместе с гнилым воздухом и кровью из самого нутра:
— Время… Порядок… Все кончается…
После этого он дернулся и затих.
Лынь посмотрел на старика с печалью и жалостью, затем наконец-то повернулся к застывшим Волегу и Краде:
— Волчья Сыть. Старый кречет.
— Он… умер? — преодолев оторопь, спросила девушка.
Ее била мелкая дрожь.
Лынь кивнул.
Наконец-то отмерший Волег показал на закрывшего глаза древнего старика:
— Это… Он из дальних земель… Граница…
— Ты его тоже знаешь? — удивилась Крада.
Волег кивнул, а затем покачал головой.
— Не лично. Слышал. Он…
— Он точно из Крылатого, — влез Лынь, которому надоела почти бессвязная речь насмерть перепуганного Волега. — Селитьбы в Приграничье. И это плохой знак.
— Для кого? — глупо поинтересовалась Крада.
— Для всех. Люди-птицы падают с неба, что в этом хорошего хоть для кого-нибудь? Жди больших бедствий.
— Кажется, он умер от старости, — предположила Крада, все еще не решаясь подойти к покойнику. — А вдруг там мор, и он вырвался из оцепления? Волчья сыть может быть заразный…
— Он не заразный, — мертвый голосом произнес Волег. — Он и есть знак.
— А ты откуда знаешь? — спросила Крада, но тут же вспомнила, что парень-то родом из Приграничья.
Наверняка хотя бы слышал о такой диковине: птице-люде. И страх его может быть понятен: в Чертолье, например, ходили всякие страшные байки о берендеях. И если бы отец не дружил с Бером, который часто наведывался к ним в отдаленную ягушку, она наверняка бы тоже боялась медведолюдов.
— Проклятая деревня, — словно не услышал ее Волег. — Поганая.
— Он явно хотел что-то сказать нам, — задумалась Крада. — Жаль, не успел.
Она все-таки подползла к мертвому старику, сначала поверхностно, а потом тщательней осмотрела тело. Оно не оставляло ощущения прекрасного, но ничего, указывающего на опасную болезнь, на нем не было. Ни язв, ни бубонных волдырей, ни багрово-зеленых пятен болотной лихоманки. Просто очень старое и очень грязное тело.
Они с Лынем похоронили несчастного старика под большим деревом около места своей стоянки, благо земля была мягкая после вчерашнего дождя и даже успела подсохнуть. Все равно кусок теперь в горло не лез. Крада положила на холмик букет свежесорванных белых цветов.
От Волега помощи не оказалось никакой. Он категорически отказался притрагиваться к покойнику, хотя до сих пор Крада не могла заподозрить его в трусости или назвать белоручкой. Он был довольно брезгливым, но это не мешало Волегу бросаться со своим верным мечом на любую встреченную по пути пакость.
Они помолчали немного над могилой. Следовало что-то сказать, но никто из них не знал: враг им или друг был это буквально свалившийся с неба кречет Волчья Сыть. А когда уже собирались уходить, Волег вдруг сказал:
