Пришлось оставить мысль немедленно найти городищенское торжище, о котором ей так много рассказывал и батюшка, и вообще все, кто там хоть раз побывал. Спрашивая по пути у прохожих, где находится виталище «У Лукьяна», Крада, в конце концов, попала на тихую приятную улочку, и, немного постояв у ограды, зашла во двор. Над широкой дверью трехъярусного каменного здания, вокруг которого теснились пристройки, красовалась вывеска «У Лукьяна».

Обстановка постоялого двора оказалась чистой и опрятной. Крыша светилась словно изнутри сдержанно красным цветом, окна блестели, хотя осенние дни стояли хмурые, небо опять заволокло тучами. Даже вывеска была не просто так, а расписанная затейливыми узорами. Лынь и в самом деле — большой знаток всего, что касалось жизненных удовольствий. На первый взгляд, виталище не выглядело роскошным, но в нем таилась уютная прелесть. Это было место, которое любят.

Большой зал занимала едальня, заставленная лавками и длинными столами, тщательно выскобленными. Народа было немного: осанистого вида боярин — из купцов — шумно пил из большой кружки что-то горячее, отфыркиваясь и вытирая пот со лба. За столом семья — мужик, баба и двое малышей лет по трех-пяти — деревянными ложками черпали из горшочков рассыпчатую кашу с грибами. Дух от каши, казалось, заполонил все вокруг и кружил над Крадой так, что она даже зажмурилась.

В высокой и широкой бабе с кустышкой — завязанным узлом выше лба шелковым платком — и светлым, расшитым обережными рунами передником, Крада сразу признала управницу делами.

— Каша с грибами, горошница, брусничный сбитень, — баба не обманула ожиданий.

Она проговорила все скороговоркой, приветливо улыбаясь, при этом кончики платка, торчащие в разные стороны, как заячьи уши, подпрыгивали на каждом слове.

— Добре, — Крада сглотнула слюну, с удовольствием определяя тяжелый мешок на ближайшую лавку. — Сбитень, кашу и комнату для ночлега.

Улыбка сошла с лица бабы.

— Сколько тебе лет? — кажется, она решила, что Крада сбежала из дома, и ждала неприятностей от кинувшихся на поиски родителей.

— Шестнадцать, — гордо сказала Крада и для верности протянула хартию Чета, которая в Городище действовала лучше любого оберега. — Я здесь по поручению к воеводе Белотуру.

Взгляд управницы смягчился. Она словно мимолетно глянула на хартию, но Крада поняла, что баба довольно цепко и сразу ухватила всю суть написанного. А, может, она не умела читать, но печать сотника полностью удовлетворила ее.

— Что ж они в Заставе никого покрепче по поручению снарядить не могли? — только проворчала. — Девку, да еще такую махонькую лесами бродить послали. Ваша застава же на краю яви…

Трапезничающее семейство с любопытством уставилось на девушку, солидный боярин и глазом не повел, поглощенный своими мыслями.

— Махонькую, да удахонькую, — подмигнула ей Крада. — Так есть для меня комната?

— В мансарду пойдешь? Там и дешевле. Остальное занято. Осенины на днях праздновали, народ из дальних селитьб еще не разъехался — гуляют, раз уж добрались.

— Пойду, — кивнула Крада. — А… Меня никакой человек не спрашивал? Такой… белый. Красивый. Краду не спрашивал из Заставы? Или другой… Хмурый.

— Тоже красивый? — засмеялась управница. — Я на кухне кручусь, нужно спросить у Мироша, он целыми днями на входе околачивается. Видела его?

Крада покачала головой:

— На входе? Не видела.

— Я ему всыплю когда-нибудь, что сидеть не сможет! — баба пришла в ярость. — Опять бездельничает! Дала же Лада сыночка…

Мироша нашли, только когда Крада уже доела кашу и пила сбитень. Парнишка с такими же прозрачно-голубыми глазами, как и у хозяйки, сообщил, что Краду из Заставы не спрашивали. Ни красивый парень, ни хмурый. Вообще никто.

Крада с воодушевлением заняла маленькую комнатушку в мансарде под самой крышей. Кровать, стол и короткая низкая лавка — мебели не густо, но девушке хватит. Еще был таз для умывания, кувшин с водой и внушительного вида сундук. Ключ от него управница выдала, когда получила деньги вперед за несколько дней. Сундук обрадовал больше всего — теперь не нужно было таскать по Городищу чужой меч.

— А где сам Лукьян? — спросила Крада.

Слишком уж по-хозяйски вела себя баба, не похоже на нанятую.

— Помер, — ответила управница. — На войне со Славией пропал. Я его дочь — Лукьяна.

— Тогда двор-то должен называться «У Лукьяны», — удивилась Крада.

— Да в память об отце оставила, — вздохнула Лукьяна.

Когда хозяйка спустилась вниз, Крада осмотрелась. Небольшое зарешетчатое окошко выходило на задний двор и реку, на берегу которой росли редкие невысокие кусты, девушка с удовольствием полюбовалась на уток, ныряющих в зарослях.

Присутствие домника не ощущалось, но заброшенности тоже не было. Скорее всего, он прятался. Не мудрено, если люди здесь постоянно меняются. Зачем виталищному домнику общаться с тем, кого он видит в первый и, скорее всего, в последний раз.

— Маленький хозяин, не бойся, — как можно ласковей сказала Крада. — Я тебе вечером свежего молочка принесу. А ты вещи мои посторожи, идет?

Негромко бухнуло в стенку. Кажется, местный домник не противился уговору.

Нужно было найти став и отдать воеводе письмо от Чета, но Крада решила сегодня этого не делать. Не покидало ощущение, что как только Белотур прочитает хартию, доля девушки будет решена вне зависимости от ее пожеланий. До сих пор за Крадой, несмотря на то, что она жила одна, постоянно приглядывал кто-то из старших. А теперь ей очень понравилось быть самостоятельной и свободной. Совершенно. Она, конечно, пойдет к воеводе, но чуть позже.

Первым делом заперла в сундуке меч и одежду Волега, умылась и с удовольствием переоделась с дороги.

Затем накинула походный плащ и спустилась. В трапезной народа прибавилось, а одна фигура, с надвинутым на глаза капюшоном даже показалась Краде знакомой. Высокий и худой человек сидел в самом темном углу перед миской тушеной баранины, лицо его было скрыто, и походная епанча казалась довольно простой, но что-то в манере держаться притягивало к нему взгляд. Впрочем, Крада не могла никого знать в Городище, поэтому через мгновение забыла о незнакомце.

Расспросив хозяйку, как пройти к торжищу, она вышла на крыльцо и довольно прищурилась. Стояла ранняя осень, еще теплая, но не жаркая — самое то для прогулок в незнакомом краю.

К городищенскому торжищу вела длинная улица, искусно вымощенная каменными плитами с обеих сторон и разделенная посередине узкой речкой, через которую перекинулся небольшой каменный мост. По обоим берегам лепились друг к другу стенами высокие дома, вдалеке, на холме, отдельно от остальных возвышался приметный со всех сторон терем — белокаменный, с ярко-синими куполами. Наверное, княжеский, — решила Крада.

Чем ближе она подходила к торжищу, тем многочисленнее и шумнее становилась толпа. Как ручейки собираются в реку, отдельные прохожие превращались в компании, а компании незаметно переходили в бурлящий на разные голоса поток.

На торжище было, как и ожидала Крада, многолюдно и интересно. А еще громко — лавочники и коробейники, перебивая друг друга, нахваливали свои товары, что для девушки было в диковинку. «Дело любит тишину», — говорил батюшка, и в Заставе, хотя монеты и не ходили, все равно сделки заключались с глазу на глаз, считалось дурным знаком хвастаться приобретенным, чтобы боги не позавидовали.

Когда налетал ветерок, то приносил со стороны запах рыбный и соленый, очевидно, где-то там, куда спускались ряды, раскинулась глубь. Запах этот Краде не понравился, и она решила, что глубь обязательно посмотрит, но в следующий раз.

День был будний, наверное, поэтому Крада не увидела представлений, о которых часто рассказывал батюшка: когда лицедеи играли сказки с ляльками в руках, и ляльки говорили их голосами, как живые. Еще в присказках отца били в бубны скоморохи, плясали и задирали хмельную толпу. Ничего такого, хотя Крада смотрела во все глаза, она не видела.