Рита вышла из горницы. И это даже обрадовало Краду. Ей хотелось остаться одной с того самого момента, как ледяные руки Волега на берегу озера прожгли ее через кожу. Во время ужина она не могла ни смотреть на него, ни не смотреть. Что-то перевернулось в Краде, когда он то ли схватил ее, то ли схватился за Краду с таким отчаяньем, словно прощался навсегда.

Ведьма весь вечер косилась на их припухшие, сразу обветрившиеся губы, но молчала.

Крада хотела подумать о том, что же случилось, и как быть теперь дальше, но провалилась в глубокий сон, едва коснулась подушки, от которой шел запах трав. Мелисса и лаванда. Как не узнать — батюшка набивал постель тем же.

Несмотря на то, что Крада сообщила Рите о своей особенности не видеть снов, в эту ночь ей все-таки приснилось. Второй раз в жизни, если считать ту странную дрему в виталище у Лукьяны.

Волег. Он стоял перед ней на коленях, по пояс голый и окровавленный, а из спины у него торчали два обрубка от крыльев. Редкие слипшиеся перья щетинились острыми лезвиями, незажившие срезы сочились черно-зеленым гноем.

— Прости меня, Крада, — как совсем недавно на берегу озера сказал Волег, но в этот раз в нем не было жара, а только одна сплошная боль. — Я предал тебя… Или не тебя… Я запутался…

Далеко в лесу ухал филин. Крада вскочила на кровати, словно ее подбросило. Если это то, что люди называют «сном», она ничего такого больше никогда не хочет испытывать.

На лбу выступил пот, а во рту все пересохло. Крада встала, босиком вышла из светлицы. Помнила: в большой горнице стояла бадья с родниковой водой, в ней плавал ковш. Девушка осторожно, чтобы никого не разбудить, прошла по выросшему накануне коридору. И у самой горницы остановилась. Во всей избе было темно, нигде не горело ни лучины, но здесь кто-то беседовал.

Крада прислушалась.

— Какого шиша, Волег! — в голосе Риты не было привычной насмешки. Она звучала очень жестко. — Я пошла тебе навстречу, когда ты решил пойти снискать славы в князевой дружине. Хоть и против предков, да и сама честь князя Славии — вещь очень сомнительная, тем не менее, я на все закрыла глаза. Подвергла и тебя, и себя огромному риску. Но — шиш с ним — твое счастье мне всего дороже. Но зачем полез в самое нутро гнусности? Не ожидала от тебя…

— Я не знал, что это окажется она, — как бы Волег не храбрился, а выстоять два круга против Риты у него точно была кишка тонка. Голос-то еще не начал срываться, но звучал виновато. — Что будет такая, думал: поганая, страшная, порочная. Что подвиг совершаю во имя князя. А тут… Ты видела? Глаза — озера, вся нараспашку, всем кидается помогать, дурочка наивная…

Кого, интересно, кречет с таким чувством дурочкой костерит?

— Поздно, Волег, — опять донесся до Крады приглушенный голос Риты. — Что бы ты ни предпринял, самое гадкое уже сделано. Это не исправить никак. Точка невозврата пройдена. Она не простит, когда все равно узнает, что ты…

— Я остановлю это, — ответил Волег упрямо. — Она не пойдет…

— Но зачем тебе тогда возвращать зеницу? Ты можешь не выжить. Мало кто решается на это и один-то раз. Уходите в Городище или к Капи, там вас никто не тронет, не посмеет, ты же знаешь… И не говори ей, тогда все обойдется. Что в Славии затевалось, там и останется.

Крада не видела, но ей показалось, что Рита скорбно качает головой. О ком ведьма говорила «Узнает»? Что такого ужасного совершил кречет?

— Я вернусь, — после недолгой паузы ответил он. — Один. Если не вернусь, другого пришлют. И это дело чести, Рита. У меня есть честь. Я готов ответить за то, что не оправдал.

— Это выйдет тебе боком… Может, даже…

— Рита, я все равно сделаю то, что решил. Выполни мою просьбу и еще… Задержи Краду как можно дольше. Пожалуйста.

О, а теперь они говорят о ней. Это вообще становится все интереснее и интереснее. Зачем Рита должна ее задержать? Не иначе, как Волег задумал что-то очень опасное.

— Там — смерть. Я не могу допустить…

— Ладно, — Рита вздохнула. — Все равно же по-своему поступишь. Стара я стала, не удержать теперь тебя.

— Будто когда-то могла, — хмыкнул Волег. — И прекрати выпрашивать любезности. Сама знаешь, все еще очень хороша.

— А все-таки, — в голосе ведьмы прорезалось раздражение, — когда припекло, ты, мой голубь сизый, сам все знающий, к матери прибежал…

— Прибежал, — вдруг покорно согласился Волег.

— Что ж, — вздохнула Рита, — с тобой делать, упрямый ты мой? Выпей плакун-травы. Сейчас и начнем, что тянуть, если ты уже решил? Если не я, то кто другой хуже сделает.

— Да, — согласился, поднимаясь, Волег. — И времени почти не осталось. Кстати, отец приходил. Спасти пытался.

— А ты?

— Отказался…

Крада метнулась обратно в светлицу, забралась под одеяло и крепко-крепко зажмурила глаза. Еле успела — в коридоре раздались чьи-то шаги, скрипнула дверь. Пришедший порог не переступил, Крада слышала дыхание. Потом развернулся и пошел прочь.

Сон получился неприятный, тревожный. От такого не отдохнешь, даже после тяжелой дороги. Несмотря на мягкий обволакивающий аромат мелиссы и лаванды, которыми явно была набита подушка, глаза открылись резко, как только первые робкие отблески рассвета лизнули окно. Крада поднялась так, словно ее подбросило.

Все вокруг дышало напряжением. И сама ягушка переминалась с ноги на ногу. Очень осторожно, стараясь никому не помешать, но все равно от ее движений позвякивали горшки на полках друг о друга, и половицы потряхивало.

На крыльце сидела Рита в белой исподней сорочке до пят, шапочке и галошах. На светлом полотне алели брызги свежей крови. Она жадно курила толстую самокрутку, от которой едко и дурманяще пахло полынью.

— А как ты? — удивилась Крада, садясь рядом. — Полынь куришь-то? Она же самое верное дело против нелюдей?

— Так то же против нелюдей, — устало сказала Рита, не глядя на нее. — А я — совсем иное дело.

Краде стало не по себе от того, как глухо и безжизненно звучал сейчас ее обычно насмешливый, по-девичьи звонкий голос.

— Что случилось? — спросила она ведьму. — Где Волег?

Не стоило притворяться, что она ничего не понимает.

— Одна давняя глупость, — покачала головой Рита. — Он… Ему плохо сейчас. Очень плохо.

Потом внезапно посмотрела на Краду ожившим взглядом и пусть печально, но улыбнулась.

— Ты мне очень напоминаешь одного человека, — сказала вдруг она. — Единственное время, когда я не была одинокой. Странно да? Вокруг нас может быть множество всяких разных людей, некоторые близкие по духу, некоторые — родные по крови. Но так получается, что только с кем-то одним ты близок по-настоящему. Моя подруга…Она такой была. Ясное солнышко, ее все в нашей селитьбе любили. Душа чистая-чистая, я хоть и ребенком, а чувствовала: свет от нее словно неземной шел, а в то время и сила древняя, такая же, как и в тебе. Дружили мы крепко. Обе сироты, родители сгинули, жили вместе. Все делили на двоих — радости и беды. Была она мне роднее всех родных, сестрами звались. Только…

Бледное от усталости и бессонной ночи лицо Риты резко потемнело.

— Шла славийская рать через нашу селитьбу. Возвращалась без победы, злая, на мирных отыгрывалась. И князь славийский, тогда еще щенок совсем, увидел мою сестру. Забрали, собаки поганые, на утеху с собой увезли. И никто…

Темное лицо Риты пугало и в то же время вызывало разрывающую сердце жалость. Крада молчала, чувствуя — вот не надо ничего говорить сейчас.

— Никто во всей нашей селитьбе за сестру не вступился. Попрятались по домам, сидели как мыши. Я…

Рита откинула прядь нечесаных волос. Под ней поверх обрубка уха шел старый уродливый шрам.

— Разве может хрупкая девушка остановить десятину дюжих ратаев?

— А ведьма — может? — шепнула Крада.

Она не могла отвести взгляд от шрама. Рита покачала головой, привычным жестом спрятала под прядью уродство.

— Ведьма… Я ж тогда только силу набирала. Особенно уязвимой была. В меня ведовство тяжело входило, металась в лихорадке, сестра ночи у моей постели не спала. Не могла я ничего. А те, что по избам попрятались…