В общем, при жизни батюшка, как только прослышал об этом чуде чудном, заказал сразу несколько в обмен за редкие снадобья. Ждали лета два и потом тряслись над хрупкой слюдой, дышать боялись. А эти стригоны, не ведающие ценностей, враз вот так взяли и расколошматили драгоценную вещь.

Отец, в конце концов, отбил у домника запасное окно. Крада слышала, как, подволакивая ноги, он подошел к дому. Сразу зазвякало, встревоженный парень на кровати, заметался, застонал, что-то прошептал. Краде показалось: «мама».

Она встала с сундука, на котором теперь себе стелила, открыла внутренние ставни. Отец вытаскивал треснувшие осколки из рамы, осторожно складывал на траву. Наверняка потом склеит между собой.

— Помочь? — Крада высунулась в почти уже голое окно.

Ему сложно управляться одной рукой.

Однако батюшка помотал головой, и Крада заметила темный шерстяной сгусток у его ног. Домник тащил в стопку последний слюдяной кусок. Улыбнулась: между ними воцарился мир во имя общего дела. Ну и хорошо. Значит, справятся без нее.

Крада подошла к кровати. Парень спал тревожно, мелко дрожал, будто от холода, вскинулся, когда она коснулась лба, вытирая крупные капли пота.

— Все хорошо, — прошептала ему Крада.

И он вдруг открыл глаза, уставился мутным взглядом куда-то в потолок, тихо, но явно процедил:

— Мама… Не надо…

И опять впал в забытье. А, может, и не выходил из него.

Утром Краде пришлось перестилать мокрую постель под чужаком. Одно обрадовало — крови в моче не было, значит, как она и думала, внутренности не повреждены.

Где-то далеко и высоко в очередной раз прогрохотал Смраг-змей. Что-то в последнее время он зачастил с полетами.

Крада свернула к любимой березе, опустилась в густую траву, в которой с тропинки ничего не видать, руки под голову положила, уставилась в небо. И черницу жалеть не стала: наверное, не пригодится ей больше одежда весты.

— Уйди, — отмахнулась от чьих-то нежных крылышек, задевших щеку, — мешаешь думать. Мне настроиться на тяжелый разговор требуется.

И тут же увидела ту самую голубую стрекозу. Небесную иголочку, сшивающую миры. Она нарезала призывные круги вокруг Крады, а как поняла, что девушка ее заметила, взмыла ввысь. И не просто так взмыла, а села на плечо белоснежного мусикая. Красиво: отблеск неба на чистом одеянии. Лынь расплылся в белозубой, несколько издевательской улыбке, тронул ладонью голубую иголочку, она словно в его движении растворилась. Пропала, будто не была. А в руках у него появилась свирель. Мусикай, все так же улыбаясь и не слова ни говоря, поднес ее к губам…

— Стой! — закричала Крада, ее подбросило. — Не играй!

— Почему? — он уже не улыбался, а смотрел на девушку озадаченно. — Я хотел тебе приятное сделать. Давно же не виделись…

— Хватит с меня… приятного. Я от него думать не могу. Лучше ответь: ты чего опять на дерево забрался?

— Люблю, — коротко ответил Лынь.

— Что — любишь⁈

— Так высоту же…

— А почему на моей березе?

Он покачал головой:

— А с чего она — твоя?

Крада уже набрала воздуху, чтобы как следует поругаться (что-то ей подсказывало, это будет для нее приятнее, чем игра на свирели), но вдруг вспомнила: Лынь ей сейчас очень нужен.

— Ладно, ладно, — ответила миролюбиво. — И в самом деле, с чего это? Ты скажи, когда в последний раз на берег Нетечи ходил?

Краде казалось, что она очень хитро завела разговор издалека, но парень ее тут же раскусил:

— Мертвая вода понадобилась?

— Ну… Откуда ты все знаешь?

Лынь загадочно улыбнулся, и в тот же момент легкий ветерок откинул с его лба шелковистую белокурую прядь. Волнуясь и трепеща, взлетели широкие рукава праздничной рубахи, обнажив до локтя изящные, но сильные руки. Крада только сейчас почувствовала, как измята и испачкана в траве ее черница.

— Жаль… — вдруг сказал он и слегка свесился с ветки. — А я-то думал, что ты, увидев меня, просто общению обрадуешься. Утешить вот пришел.

Он опять приложил к губам свирель, но Крада быстро проговорила:

— А чего меня утешать-то?

Лынь покачал головой:

— Так тебя из вест попросили. Спустили с лестницы, а обидно же…

— Ты… — Крада даже схватилась двумя руками над ключицами, чтобы не дать гневу вырваться наружу.

— Ну, говорил же — скучно мне, — лениво пояснил Лынь. — А рядом с тобой всегда что-то происходит… Этакое…

Он прицокнул языком.

— Если бы просто рядом, — вздохнула Крада.

Ну, он прав. Во всем, что он сказал, нет никакой лжи.

— Так ты часто у Нетечи сидишь? — Крада вспомнила, что он так и не ответил на вопрос.

— Бывает, — кивнул он. — У меня там есть… Полезные знакомства, скажем так.

— А ты можешь одну вещь узнать? — надежда была маленькая, но попробовать стоило. — Про одну… Ее Чаяной звали.

Он прищурился:

— Близкая тебе?

— Мама, — вздохнула Крада. — Только я ее никогда не видела. Если бы хоть весточкой обменяться…

— Так сыграть тебе? — спросил Лынь, ничего не ответив.

И опять принялся пристраивать свирель к изящно изогнутым губам.

— Не-а, — Крада покачала головой. — Не обижайся, но от твоей игры я как хмельная или умом нездоровая становлюсь.

— Так и хорошо же! Боль забывается.

— Но не уходит. Похмелье еще горше.

Лынь посмотрел на Краду с уважительным удивлением:

— Ты мудрая?

— Да с чего бы? Просто я и так шальная, по жизни словно пьяная. Несет меня куда-то, в голове будто хмель бродит, заставляет меня всякие несуразности совершать. Подумать не дает.

Вышло, как будто Крада жаловалась, и она смутилась. С чего перед почти незнакомым человеком душу выворачивать. Неприлично.

— Ладно, — прервала она поток своих рассуждений. — Если нет у тебя мертвой воды и возможности связаться с Чаяной, тогда — пока. Пойду я.

Ясно же, что нет. Иначе не завел бы долгую шарманку о ее судьбе-кручине. Сразу бы хвастаться начал, чтобы она сильнее просила.

Крада отряхнула черницу и волосы тоже. Коса как всегда растрепалась, в голову набилось всякого мелкого мусора.

— Эй, — сказал Лынь уже в спину. — Я не говорил, что нет. Держи.

Крада еле успела обернуться, чтобы поймать полетевший в нее пузырек.

— Спасибо! — крикнула от всей души.

— Не за что!

Вернувшись домой, Крада первым делом сразу бросилась к кровати. Забрала рубашку на бесчувственном теле, размотала повязки и капнула из флакончика на обнаженную грудь чужака.

Красноватая кожа зашипела, будто вода упала на раскаленный камень. И парень тоже… сначала зашипел, а затем закричал. Он орал с закрытыми глазами, и это было жутко, и его лицо исказила ужасная гримаса. Отталкивал руки Крады, словно она причиняла ему невыносимую боль. Тело его била крупная дрожь, вдруг парень выгнулся дугой, казалось еще немного и кости изнутри проткнут ставшую за время болезни пергаментной кожу. Лохмотья перевязки поникшими обессиленными крыльями свисали с высохшего торса.

Крада испугалась. Неужели она сделал что-то плохое? Ясно же, мертвая вода из Нетечи заживляет любые раны и воспаления. Так говорили, хотя редко кому удавалось ее достать. Почему чужак столь остро реагирует на нее? У самой Крады вода, которой с ней так щедро делился Лынь, сразу же снимала боль и словно смывала все повреждения. И маленькие царапины, и глубокие порезы. Даже старые шрамы (вот один такой с детства под коленкой) тут же уходили, будто и не было их.

Она попыталась уложить парня, выгнувшегося дугой, но в какой-то момент он с неожиданной силой перевернулся и мгновенно оказался сидящим на Краде. Крючковатые пальцы-когти больно вцепились в шею, колено вжалось в любимую перину между ног. Она ощущала жар его тела даже сквозь рубаху.

— Нет, — выдохнул, — нет, поганая тварь. Только не это… святыню отдай!

Крада уперлась ладонями ему в грудь, изо всех сил толкнула, и чужак упал рядом безвольным кулем, будто неожиданная сила в один момент вышла из него. Замолчал, задышал навзрыд. А затем все тише и тише, успокаиваясь.