Крада оглянулась. Городище, оставшееся позади, звало вернуться обратно густым дымом домашних очагов, тепла и относительной безопасности. Она вздохнула и полезла через слежавшийся бурелом.

Одно в этом было хорошее. Сушняка для костра вокруг — видимо-невидимо.

К вечеру, устав и расцарапав все открытые части тела, такие как лицо и руки, она присела на случайный пенек, достала «карту» Гната. По всему выходило, что если на пути ничего не изменилось, идти хорошим шагом, не останавливаясь, осталось ночь и еще часть утра.

Но это если хорошим шагом, а не по буреломам. И не по незнакомому лесу в темноте. Так что изрядно подуставшая Крада, как только начало темнеть, нашла небольшую полянку с журчащим ручейком и устроила привал. Так уморилась, что даже костер не стала жечь.

Проснулась от яркого, но очень странного света. Когда открыла глаза, в них тут же ударило ледяным полнолунием. Огромная целая луна висела как раз над Крадой, и синий свет заливал ей лицо. Судорожно вдохнула морозный осенний ветер, ощущая тягучее и удушающее напряжение. Молчаливая тревога стелилась по траве, поднимаясь по кронам деревьев к высоким веткам. Чуть прищурившись, Крада увидела, что их нахохлившимися шарами облепили птицы. Обречённые, молчаливые, внимательные, их было много, и все — разные. Мелкие невнятные пичуги, серые птицы покрупнее, чёрные — совсем большие.

Некстати Крада вспомнила, как батюшка говорил, что птицы — единственные создания на земле, которые могут пронести себя через время. Там, где обитают они, нет ни мгновений, ни часов. Только небо, только полет. Чтобы начать или закончить отчет, им нужно спуститься на землю. Пока они в движении, времени для них не существует.

Крада крепко зажмурилась, но шум всполошившихся крыльев и многоголосый гам заставил ее открыть глаза. А еще — обхватить голову руками.

Потому что прямо на нее с темнеющего неба камнем падала мрачная тень. И откуда-то Крада знала: бежать — бесполезно, эта тень настигнет ее в считанные секунды. Раздался хрипловато-пронзительный крик, и в плечо впились сильные загнутые когти.

Крада закусила губу, чтобы не вскрикнуть. После мощного удара она едва удержалась на ногах. Найдя равновесие, она медленно повернула голову вправо, туда, где в железных тисках птичьих лап тут же заныла кожа, а затем — и кость под ней. Девушка отразилась в черных круглых глазах.

Голова и грудь большой птицы были белоснежные, по перьям на животе разбросались мелкие светло-коричневые пятна. Снежные крылья заканчивались серебристой окаемкой. В иное время Крада полюбовалась бы прекрасной птицей, но не тогда, когда лапы тисками зажали плечо, а клюв опасно торчал на уровне ее глаз.

Серебристо-белый кречет широко открыл клюв, словно пытаясь что-то сказать Краде, и она увидела в верхней его части острый зубец, который запросто мог бы одним ударом переломить кость. Сердце колотилось уже где-то в горле, и казалось, что под тяжестью этого красавца Крада все сильнее уходила в землю.

В тот момент, когда она подумала, что больше не вынесет это ноши и упадет, как огромная голубая луна скрылась за невесть откуда взявшейся тучей. Настал мрак, и в этой темноте так же внезапно, как появился, кречет сорвался с плеча. Вскрикнул хрипло и почему-то жалобно, спланировал низко над землей и пропал во мраке окружающих деревьев.

Крада опустилась на землю. Догадка терзала ее длинными кровоточащими ссадинами на плече. Она не помнила, как прошло время и сколько его прошло. Ошарашенная девушка даже не повернула головы на шорох шагов.

— Твоя одежда у меня в мешке, я захватила.

— Я… — Волег тяжело сглотнул.

— Не садись больше на плечо. Это очень больно.

За спиной раздалось шебуршание.

— Как ты догадалась? — наконец-то подал голос парень.

— Сначала решила, ты тайком сбежал. Не знаю, почему, но, видимо, так было нужно. А потом все вспоминала, что одежда хранила позу твоего тела. Как будто выскользнул из нее. Как змея из кожи. Но это невозможно.

— А потом? — наверняка Волег уже оделся, но спрашивал из-за спины, тихо и глухо.

Не хотел показаться на глаза. Чувствовал себя виноватым.

— Дикий кречет никогда бы не спустился к человеку. А ручной не сел бы на плечо.

— Но…

— Брось, — Крада резко повернулась, и Волег, застигнутый врасплох, отскочил, словно она ударила его взглядом. — Батюшка увлекался охотой. Я совсем маленькая была, но помню, как у нас жил кречет. Он всегда сидел на руке, у батюшки была длинная наперстная рукавица… Специальная. Охотничьих птиц так приучают.

— А что с ним стало? С вашим кречетом? — почему-то спросил Волег.

Его обычно бледные щеки горели огнем.

— Умер. От старости, — сказала Крада. — Батюшка с тех пор больше не охотился.

Она поднялась. Несмотря на ночные переживания, есть все-таки хотелось. Честно сказать, с новой, невиданной силой. Крада полезла в мешок за продуктами.

— Ты злишься? — Волег не отводил от нее внимательного взгляда.

— На тебя? С чего бы? Ты правильно заметил, что к моему дому почти каждую ночь ходил покойник. Я разговаривала с подругой-блазенью. Разве меня можно удивить такой чепухой? Просто… Ты мог бы и предупредить.

Крада красноречиво потерла плечо. Почувствовала на пальцах мокрое. Кровь из ссадин просочилась на рубаху. Очень не вовремя, где она постирает ее в лесу? А если не застирать, кровь через несколько часов станет дурно пахнуть.

— Я тебя ранил? Прости.

Крада отстранила его:

— Несколько царапин, ерунда.

— Вовсе не ерунда…

Крада опять отмахнулась, кречет отошел с уязвленным видом, сел прямо на ворох сухих листьев:

— Вообще-то это из-за тебя… То, что снова началось.

Она округлила глаза:

— Я-то тут при чем?

— Из-за мертвой воды, — поправился Волег, наверное, понял свою несправедливость. — Зеница, которая была во мне зашита, она сдерживала поганую силу. А теперь…

Он вздохнул.

— Око в твоей груди… — Крада давно хотела спросить, но боялась разбередить его рану. — Что это? И… зачем?

Волег поморщился, отгоняя уже привычную боль.

— Я же сказал — зеница. Поганый дух держит, не дает черной силе прорваться. Ты разве не знаешь? В человеке две силы заложено: божественная и звериная. Если звериную силу не подавлять терзанием плоти, она всего человека заполонит. И станет он творить противные оку дела. Врать, воровать, убивать.

Крада задумалась:

— А что плохого в зверях? И боги сами, разве от звериного свободны? Их сила от зверя питается. У каждого от своего.

Волег вскинулся:

— Он один. Прозрачен и светел. И око его в яви следит, дабы человек зверя в себе усердно истреблял. А тебе любая погань мила и полезна.

Крада не стала спорить. Каждый своему богу требу приносит. Кому какой ближе. У Волега просто свой, один из многих. Если он других богов отрицает, не значит, что их нет.

— Тебе же больно было, когда оно в тебе ворочалось, — сказала Крада. — Я видела…

— Не так страшно, как кажется. Это как опустить ноги в таз с горячей водой. Сначала мочи нет, а потом — ничего, привыкаешь.

— Сравнил! В тазу просто вода остывает, а вовсе не ноги привыкают, — фыркнула Крада.

— Вот и здесь — кровь остывает… Да что уж там… Слушай, я забыл…

Волег подскочил, бросился в сторону, через пару минут вернулся с тушкой окровавленного зайца.

— Я тут… Давай разведем костер, его можно приготовить.

— Добытчик, — хмыкнула Крада. — И правда, чего уж там…

Она махнула рукой.

Через час они с отменным аппетитом вгрызались во вкусное, мягкое мясо жареного зайца. Еда головокружительно пахла легким дымком и почему-то полевыми травами.

— И куда ты направилась? — опять недовольно спросил Волег.

— Ведьму искать, — с трудом ответила Крада с набитым ртом. — А ты?

— Знаешь ли… Только не удивляйся, но я тоже.

— У меня там важное дело, — Крада обгрызла тонкую косточку, — а ты же собирался в Городище, когда заплутал-то, да к Заставе нашей вышел? Так и не решил?