Они остановились у полуразрушенной готической церкви. Фасад уцелел, но зиял пустыми глазницами окон. Крыши нефа не было, её снесло прямым попаданием.

— Пойдемте, — сказал Вернер.

Они вошли внутрь через покосившиеся двери.

Владимир замер. Это было то, что он видел во сне. Огромное пространство нефа было завалено снегом. Стены уходили вверх, к серому небу. Вдоль стен сохранились статуи святых — у кого-то не было руки, у кого-то головы, но они продолжали стоять, как часовые. И тишина. Здесь, внутри каменного мешка, городской шум исчезал. Только ветер свистел в пустых проемах.

— Потрясающе, — выдохнул Владимир.

— Вот, — Вернер указал на дальний угол, где сохранился деревянный помост алтаря. — Акустика здесь… послушайте.

Парень хлопнул в ладоши. Звук взлетел вверх, отразился от стен, вернулся, снова взлетел — чистый, долгий, звонкий.

— Идеально для записи звука, — прокомментировал Владимир. — Мы запишем здесь живой звук. Не в студии. Прямо здесь. Шум ветра, скрип снега, дыхание пианиста.

— Пианиста? — переспросил Вернер.

— Да. Нам нужен рояль. Вот здесь, — Владимир шагами отмерил точку в центре заснеженного нефа. — Черный концертный рояль на белом снегу. Ты сможешь найти инструмент?

Вернер задумался.

— В консерватории… Вряд ли дадут. Но… я знаю одно место. Кабаре. Бывшее кабаре на Фридрихштрассе. Там подвал уцелел. Там стоял «Бехштейн». Старый, расстроенный, но живой. Если договориться с хозяином…

— Договаривайся, — быстро сказал Владимир. — Бери машину, бери грузчиков, деньги — Рогов даст. Хоть черта лысого, но чтобы завтра рояль был здесь. И настройщик. Найди мне лучшего настройщика в Берлине, который сможет настроить инструмент на морозе.

— Я попробую, — глаза Вернера загорелись азартом. — Это безумие. Рояль на снегу. Но это… красиво.

— Это кино, Вернер. Это то, ради чего мы здесь.

Они пробыли в кирхе еще час. Владимир ходил с блокнотом, зарисовывая раскадровки. Он видел кадр: крупный план клавиш, на которые падает снежинка и тает. Средний план — руки пианиста в перчатках с обрезанными пальцами.

Когда они вернулись на студию, там уже кипела работа. Степан, закатав рукава, копался в разобранной камере. Рогов руководил разгрузкой мешков с провизией, вокруг него суетились немецкие рабочие, глядя на гречку как на сокровище.

Владимир поднялся на второй этаж, в кабинет. Он сел за стол, достал лист бумаги. Нужно было написать Але. Рассказать про кирху, про снег, про рояль.

«Аля, мы начинаем. Сегодня я нашел храм без крыши. Там живет ветер. Скоро там будет жить музыка. Я чувствую себя скульптором, который отсекает от глыбы войны все лишнее, чтобы найти внутри человека. Береги Юру. Скоро я пришлю вам первые фотографии».

Он отложил ручку. День был в разгаре. Симфония начиналась.

Студия DEFA в Бабельсберге жила по своим, отличным от остального Берлина, законам. Если город за воротами напоминал огромный, развороченный взрывом муравейник, где хаос пытался притвориться порядком, то здесь, среди красных кирпичных корпусов и высоких ангаров павильонов, царила священная диктатура иллюзии. Здесь пахло не гарью и мокрой штукатуркой, а ацетоном, столярным клеем, рисовой пудрой и разогретым металлом софитов. Это был запах, который Владимир Леманский мог узнать с закрытыми глазами в любой точке вселенной и в любом времени. Запах создания миров.

Они обустроились в небольшом административном флигеле, который директор Малер выделил советской группе. Комната была высокой, с огромным окном, выходящим на аллею старых, чудом уцелевших платанов. Владимир первым делом поставил на массивный дубовый стол свою изумрудную лампу. В электрической сети студии напряжение было стабильным — немецкие генераторы работали исправно. Зеленый свет самого абажура грел душу, а тёплый изподнего теперь заливал поверхность стола, заваленного раскадровками, картами города и переполненными пепельницами. Это пятно света стало их географическим центром, точкой сборки новой реальности.

Начинался самый изматывающий и одновременно самый волшебный этап — предварительной компоновки. Период, когда фильм уже существует в голове режиссера, но еще не обрел плоть на кинопленке. Задача Леманского была титанической: ему предстояло не просто снять кино, а совместить несовместимое — старую, экспрессионистскую немецкую школу с её любовью к мрачной графике и новый, живой, дышащий советский гуманизм, который он привез с собой.

В десять утра в кабинет постучали.

— Войдите, — отозвался Владимир, не отрываясь от изучения карты Берлина, где красным карандашом были отмечены точки будущих съемок.

Дверь отворилась, и в комнату, в сопровождении Рогова, вошел человек. Это был тот самый сценарист, которого прислал комитет СЕПГ и чью кандидатуру утвердили в Москве.

— Знакомься, Володя, — прогудел Рогов, пропуская гостя вперед. — Товарищ Эрих Балке. Наш, так сказать, идеологический компас.

Балке оказался сухопарым мужчиной лет шестидесяти, с лицом, словно высеченным из серого песчаника. Глубокие складки у рта, высокий лоб, очки в толстой роговой оправе. Он был одет в потертый, но безукоризненно выглаженный костюм-тройку, который явно помнил лучшие времена Веймарской республики. В его облике сквозила та особая, несгибаемая интеллигентность, которая прошла через лагеря и подполье, но не сломалась, а лишь окаменела.

— Рад встрече, товарищ режиссер, — Балке протянул руку. Его ладонь была сухой и холодной. — Я много слышал о вашей Симфонии. Для меня честь работать с мастером, который понимает важность момента.

Владимир пожал руку, чувствуя, как внутри натягивается струна. Он знал этот тип людей. Искренние фанатики, люди-монолиты. С ними было труднее всего, потому что их вера была тверже гранита.

— Присаживайтесь, герр Балке. Или лучше товарищ Эрих?

— Как вам будет угодно, — сдержанно кивнул сценарист, садясь на предложенный стул с прямой, как палка, спиной. Он достал из портфеля пухлую папку, перевязанную тесьмой. — Здесь сценарий. Я назвал его Красный рассвет над Шпрее. Комитет одобрил концепцию. Это история о том, как советский солдат спасает немецкого мальчика из-под огня, а затем этот мальчик вырастает… ну, в смысле, осознает и становится пионером нового общества.

Владимир вздохнул про себя. Красный рассвет. Клише на клише. Альберт внутри него поморщился. Это было именно то, чего он боялся — плакатное искусство, плоское, как фанерный щит. В 2025 году такое кино называли «клюквой», но здесь, в 1947-м, это считалось нормой.

— Я прочитал синопсис, Эрих, — мягко начал Владимир, доставая пачку папирос. — Будете?

— Нет, спасибо. Я бросил в Дахау.

— Простите, — Владимир смешался, но быстро вернул себе самообладание. — Послушайте, Эрих. Ваша история… она правильная. Идеологически верная. Но она… как бы это сказать… слишком громкая.