Владимир поднял голову. К нему на скамейку подсел человек. Красивое, породистое лицо, усы, трубка. Константин Симонов. Любимец Сталина, поэт, царедворец, но при этом — честный солдат.

— Константин Михайлович? — удивился Владимир.

— Сидите, сидите, — махнул рукой Симонов. — Я тут мимо шел, в «Современник». Дай, думаю, поздороваюсь. Видел я ваше кино, Володя. На спецпоказе в Доме литераторов.

— И как?

Симонов раскурил трубку, выпустил ароматный дым.

— Сильно. И опасно. Вы, батенька, по лезвию прошли. Имена на Рейхстаге — это… это пощечина нашим бронзовым идолам. Но красивая пощечина.

— Жданов пропустил.

— Жданов болен, — понизил голос Симонов. — И он не вечен. А тучи сгущаются, Володя. Я слышал, в МГБ вами интересуются. Почему, мол, так долго в Берлине сидели, с кем общались.

Владимир почувствовал, как внутри сжалась пружина.

— Я просто снимал кино.

— Я знаю. И они знают. Но сейчас время такое… черно-белое. Полутонов не любят. Мой вам совет, как старшего товарища: снимите сейчас что-нибудь правильное. О сталеварах. О колхозниках. Чтобы смыть этот налет «немецкости». Вам предложат. Не отказывайтесь. Это спасет вас. И вашу группу.

— Предложат? — переспросил Владимир.

— Скоро. Ладно, мне пора. Хороший фильм, Володя. Жалко, если его на полку положат. Берегите себя.

Симонов встал, поправил шляпу и ушел, растворившись в толпе гуляющих.

Владимир остался один. Газета «Правда» лежала у него на коленях. Ветер шевелил страницы.

«Предложат».

Он понимал, что это значит. Система требует лояльности. Она дала ему поиграть в гуманизм, но теперь выставит счет. Ему придется платить. Своим талантом, своим временем.

Но он был готов. У него была Аля, был Юра, был Степан, который снова начал жить. И где-то там, в Берлине, был Ганс с калейдоскопом и Хильда, которая ждала письма.

Владимир сложил газету. Встал. И пошел к остановке трамвая. Ему нужно было ехать на студию. Жизнь продолжалась, но колея действительно сменилась. И теперь ему предстояло научиться маневрировать на этой широкой, жесткой, имперской колее, не потеряв себя.

Министерство кинематографии СССР располагалось в здании, которое всем своим видом внушало трепет. Массивные дубовые двери, ковровые дорожки, поглощающие звук шагов, и тот особый, неистребимый запах государственности — смесь полироли, дорогого табака и страха.

Владимир Игоревич Леманский сидел в приемной министра Ивана Григорьевича Большакова уже сорок минут. Секретарша, строгая дама с прической, напоминающей архитектурное сооружение, ни разу не подняла на него глаз, яростно печатая что-то на машинке «Ундервуд».

Леманский знал: это не просто ожидание. Это воспитательная мера. Ему давали понять его место. После берлинской вольницы, после того как он прошел «по касательной» с Ждановым, система решила взять его в плотные, удушающие объятия.

Наконец, на столе секретарши звякнул селектор.

— Леманский. Пусть войдет.

Кабинет министра был огромен. В дальнем углу, под портретом Генералиссимуса, сидел маленький, нервный человек. Иван Большаков. Легендарная личность в узких кругах. Человек, который лично крутил кино Сталину по ночам, угадывая настроение Вождя по тому, как тот пыхтит трубкой. Человек, который жил на грани инфаркта последние десять лет.

Владимир вошел, остановился на середине ковра.

— Здравствуйте, Иван Григорьевич.

Большаков не ответил. Он листал какую-то папку, брезгливо перекладывая страницы. Потом поднял глаза — красные, воспаленные от недосыпа.

— Ну что, Леманский… — голос министра был скрипучим. — Поздравляю. Ваш «Берлинский этюд»… или как его там… «Возвращение весны»… идет. Критика, правда, сдержанная, но зритель ходит.

— Спасибо, Иван Григорьевич.

— Не за что пока благодарить. — Большаков захлопнул папку и пододвинул к краю стола другую, пухлую, в синем картонном переплете. — Мы вам дали поиграться в искусство. Дали погуманизмничать. Но теперь пора и честь знать. Стране нужен не гуманизм, Леманский. Стране нужна сталь.

Он похлопал ладонью по синей папке.

— Вот. Сценарий. «Стальной характер». Автор — лауреат товарищ Кочетов. Сюжет — бомба. Урал, металлургический комбинат. Передовой сталевар Иванов борется за скоростную плавку. Ему мешает лодырь и карьерист Петров. А крановщица Маша любит Иванова, но он не замечает, потому что любит мартеновскую печь. В финале — рекорд и свадьба.

Владимир почувствовал, как у него сводит скулы. Сюжет был настолько шаблонным, что от него пахло нафталином даже с расстояния трех метров.

— Срок — вчера, — продолжал Большаков, не замечая (или не желая замечать) реакции режиссёра. — К юбилею комбината и к 70-летию товарища Сталина мы должны выпустить шедевр. Сталинская премия гарантирована. Если справитесь.

— А если откажусь? — тихо спросил Владимир.

Большаков снял очки и посмотрел на него как на умалишенного.

— Откажетесь? Вы, Леманский, кажется, не поняли. Это не предложение. Это госзаказ. Откажетесь — мы вспомним вам всё. И ваше сидение в Берлине, и вашу немку, которая там в кадре орет, и ваши «тени на плетень». Поедете снимать хронику оленеводства на Чукотку. И это в лучшем случае. А в худшем… сами знаете.

Владимир подошел к столу, взял папку. Открыл наугад.

*'ИВАНОВ (вытирая пот): Мы должны дать стране металл, товарищи! Пусть враги скрежещут зубами, но наша плавка будет скоростной!*

*МАША (с восхищением): Ты как Прометей, Ваня! Только советский!'*

Диалоги были деревянными. Конфликт — картонным. Это было не кино. Это была передовица газеты «Правда», расписанная по ролям. Снять это было можно. Снять это хорошо — невозможно.

Но Альберт внутри него вдруг усмехнулся. Вызов? Хорошо. В будущем он видел, как из производственных драм делали шедевры. «Весна на Заречной улице», «Высота», «Девять дней одного года». Секрет был не в стали, а в людях.

— Я возьмусь, Иван Григорьевич, — сказал Владимир, закрывая папку.

Большаков облегченно выдохнул, потянулся за папиросой.

— Вот и умница. Я знал, что вы…

— Но у меня есть условие.

Министр замер с незажженной спичкой.

— Вы торгуетесь? Со мной?

— Я не торгуюсь. Я договариваюсь о производственной необходимости. Чтобы снять этот фильм в такие сроки и с таким качеством, которое вам нужно, мне нужен мой оператор. Степан Кривошеев.