— Ну так берите его. Кто мешает?

— Ему мешает тоска, Иван Григорьевич. Он в Берлине семью оставил. Жену и приемного сына. Немцев.

Большаков уронил спичку.

— Вы… вы в своем уме, Леманский? Какая семья? Какая немка?

— Та самая. Из фильма. Хильда. И мальчик Ганс. Степан их спас, он их любит. Сейчас он здесь ходит как тень. Руки дрожат. А мне нужны твердые руки. Мне нужен гениальный оператор, а не пьющий инвалид души.

Владимир подошел к столу вплотную, опираясь на него руками.

— Иван Григорьевич, вы хотите шедевр? Вы хотите, чтобы Хозяин посмотрел и сказал: «Хорошо»? Я сделаю вам такой фильм. Я сделаю из этого… материала конфетку. Люди плакать будут в кинотеатрах. Но мне нужно, чтобы мой оператор был счастлив.

— Невозможно, — отрезал Большаков, но в голосе его прозвучала неуверенность. — Ввезти немцев в Москву в сорок восьмом? МИД меня сожрет. Берия не подпишет.

— А вы скажите, что это ценные специалисты. Консультанты. Хильда — актриса, она может играть иностранок. Мальчик… мальчик будет наглядным примером перевоспитания. Придумайте легенду, вы же министр!

Большаков встал, прошелся по кабинету. Он нервничал. Но ему нужен был этот фильм. Он знал, что другие режиссеры сделают из этого сценария скучную тягомотину. А Леманский… Леманский был волшебником. Черт его знает как, но он умел вдыхать жизнь в мертвые схемы.

— Хорошо, — наконец сказал министр, остановившись у окна. — Слушайте меня внимательно. Я ничего не обещаю. Но если… Если вы сдадите фильм в срок, и если он будет принят «на ура»… Я подам личное ходатайство. Через голову МГБ. На имя Молотова. Попробую вытащить ваших немцев как «спецконтингент».

— Спасибо.

— Не спешите благодарить. — Большаков повернулся, и лицо его было жестким. — Вы ставите на кон всё, Леманский. Если фильм провалится, или если там найдут идеологическую крамолу… Я вас не спасу. Вы пойдете под суд за растрату и саботаж. А ваш Степан сгниет в лагерях, и никакую Хильду он больше не увидит. По рукам?

— По рукам, — твердо сказал Владимир.

Он вышел из министерства с синей папкой под мышкой. На улице светило солнце, но его бил озноб. Он только что продал душу дьяволу. Но взамен он выторговал шанс на чудо.

Степана он нашел в сквере у Патриарших. Оператор сидел на скамейке, кормил голубей крошками от бублика. Выглядел он плохо: осунувшийся, небритый, в помятой куртке. Письмо в Берлин улетело неделю назад, ответа не было, и ожидание высасывало из него жизнь по капле.

Владимир сел рядом. Бросил синюю папку на скамейку между ними.

— Привет, Степа. Работенка есть.

Степан даже не посмотрел на папку.

— Не хочу, Володя. Не стоит ни на что. Руки опускаются.

— А если я скажу, что эта работенка может вернуть тебе Хильду?

Степан замер. Голубь, клевавший крошку с его ботинка, испуганно взлетел. Оператор медленно повернул голову.

— Ты чего мелешь?

— Я был у Большакова. Мы заключили сделку. Мы снимаем фильм про сталеваров. Делаем из него шедевр. Получаем «сталинку». А взамен министр подписывает ходатайство на въезд Хильды и Ганса.

Степан смотрел на него, раскрыв рот. В его глазах медленно, мучительно разгоралась искра надежды, смешанная с недоверием.

— Ты… ты серьезно? Он пообещал?

— Он пообещал попробовать. Но условие жесткое: фильм должен быть безупречным. Таким, чтобы вся страна рыдала от гордости.

Степан схватил папку, открыл, пробежал глазами первую страницу. Сплюнул.

— Володя… Это же дерьмо. «Ты как Прометей, Ваня»… Тьфу! Кто это писал? Дятел, который сталь только на картинке видел? Мы в это ввяжемся?

— Мы не в это ввяжемся, Степа. Мы это перепишем. — Владимир постучал пальцем по виску. — Я знаю, как. У меня в голове есть фильм. Настоящий. Про огонь, про риск, про страсть. Ты мне нужен. Мне нужна твоя камера. Мне нужен твой свет. Мы снимем завод так, как будто это собор Парижской Богоматери. Помнишь, как мы паровоз снимали? Вот так же.

Степан закрыл папку. Его большие руки легли на синий картон, как на Библию.

— Володя… Ты из-за меня в кабалу лезешь? Дерьмо снимать будешь, имя свое марать?

— Мы не будем марать. Мы будем отмывать. Это алхимия, Степа. Превращение свинца в золото. Ну так что? Ты со мной? Или будешь голубей кормить, пока Хильда там одна кукует?

Степан выпрямился. В его взгляде появилась та самая сталь, о которой говорилось в названии сценария.

— Когда выезжаем?

— На Урал? Через неделю. А пока… пока мне надо переписать эту макулатуру. Сегодня ночью будет жарко.

Квартира на Покровке спала. Аля и Юра давно видели десятый сон. Тикали часы на стене. За окном шумела ночная Москва.

Владимир сидел на кухне. Он заварил чайник самого крепкого чая — «купца», как называл его Степан. Включил настольную лампу. Перед ним лежала синяя папка и стопка чистой бумаги.

Он взял красный карандаш.

— Ну что, лауреат Кочетов, — прошептал он. — Прости, брат. Но сейчас мы будем делать тебе операцию. Без наркоза.

Он перечеркнул первую сцену крест-накрест.

*«ИВАНОВ: Мы должны дать стране металл…»*

— Нет, — сказал Владимир. — Люди так не говорят.

Он закрыл глаза. Вызвал в памяти образы из будущего. Рыбников в «Весне на Заречной улице». Баталов в «Девять дней одного года». Урбанский в «Коммунисте». Живые, потные, усталые, настоящие мужики.

Как сделать из плакатного героя человека? Дать ему слабость. Дать ему сомнение.

Владимир начал писать. Быстро, размашисто.

*СЦЕНА 1. МАРТЕНОВСКИЙ ЦЕХ. ИНТ.*

*Грохот. Адский жар. ИВАНОВ (30 лет, лицо в копоти, шрам на брови) смотрит в глазок печи. Он не кричит лозунги. Он шепчет.*

*ИВАНОВ: Ну давай, милая… Давай, родная… Не подведи.*

*Он разговаривает с печью как с женщиной. Он боится её и любит.*

Владимир улыбнулся. Это уже было что-то.

Теперь конфликт. Лодырь Петров. Почему он лодырь? Потому что он плохой? Скучно. Пусть он будет талантливым, но циничным. Или испуганным. Пусть он боится огня после фронта. Да! ПТСР. Тот же Степан, только в профиль.

*ПЕТРОВ: Ты, Ваня, геройствовать любишь. А я жить хочу. У меня трое по лавкам.*

*ИВАНОВ: А жить в полсилы — это не жить, Петя. Это тлеть.*

Линия любви. Крановщица Маша. В сценарии она бегает за Ивановым и восхищается его рекордами. Бред.