Владимир чувствовал, как она сжимается вокруг него, пульсируя, требуя финала. Он держался из последних сил, растягивая эту сладкую агонию, наблюдая за тем, как искажается её лицо в предвкушении разрядки.

— Смотри на меня, — прохрипел он, глядя ей в глаза. — Смотри…

И когда её накрыло, когда её тело забилось в его руках, как пойманная птица, он отпустил себя. Финальные толчки были яростными, почти грубыми, выплескивающими всю его жизненную силу в неё, до капли.

Они замерли, тесно прижавшись друг к другу, мокрые, опустошенные и наполненные одновременно. Сердца колотились в унисон, гулко отдаваясь в ребрах.

Аля дышала тяжело, прерывисто, уткнувшись носом в его шею. На её плече алел след от его пальцев, на его спине саднили царапины.

Прошло несколько минут, прежде чем они смогли пошевелиться.

Владимир осторожно, чтобы не нарушить эту хрупкую тишину, поцеловал её во влажный висок.

— Бесстыдница, — с нежностью и восхищением шепнул он.

Аля подняла на него глаза. В них плескалась такая счастливая, пьяная истома, что он понял: теперь они точно защищены.

— У меня был хороший учитель, — прошептала она в ответ и, потянувшись, лизнула его в подбородок.

В кроватке завозился Юра, издавая требовательное кряхтение. Магия утра заканчивалась, уступая место дню. Но это было уже не важно. Главное они успели украсть.

Воскресное утро января 1950 года выдалось таким, какие рисуют на рождественских открытках или снимают в киносказках. Москва, укрытая пышными, сахарными шапками сугробов, сверкала под ослепительным солнцем. Небо было высоким, пронзительно-синим, без единого облачка, а мороз, хоть и щипал за щеки, был не злым, а бодрящим, веселым.

В квартире на Покровке с самого утра царил радостный переполох, напоминающий сборы на бал.

Степан с семейством прибыл с ВДНХ ровно в десять. Он вошел в прихожую как победитель: гладко выбритый, пахнущий «Шипром» и морозной свежестью, в новом драповом пальто и кепке, сдвинутой на затылок. Рядом с ним, робко улыбаясь, стояла Хильда.

На ней было то самое синее платье, скрытое сейчас под перешитым, но аккуратным пальто, а на голове — пуховый платок, повязанный по-русски, узлом под подбородком. Ганс — теперь уже окончательно и бесповоротно Ваня — вертелся юлой, стараясь стянуть варежки, которые были пришиты к резинке.

— Принимай десант, командир! — прогремел Степан, вручая Владимиру авоську с мандаринами. — Погода — во! Сам Бог велел гулять.

Квартира наполнилась шумом, топотом и смехом. Маленький Юра, который уже уверенно сидел и даже пытался ползать, при виде Ганса издал восторженный визг. Ганс тут же подбежал к манежу, скорчил смешную рожицу и протянул малышу погремушку.

— Смотри, папа, он меня узнал! — крикнул Ганс, старательно выговаривая русские слова.

Аля вышла из спальни, и мужчины на секунду замолчали. Она была в светлой шубке и меховой шапочке-таблетке, с муфтой на шелковом шнурке. Глаза её сияли тем особым, глубоким светом, который остается у женщины после ночи любви — тайной, страстной и счастливой.

Она подошла к Хильде, которая жалась к косяку, чувствуя себя немного неуютно в этом интеллигентном доме.

— Здравствуй, Хильда, — мягко сказала Аля. — Ты прекрасно выглядишь. Синий цвет тебе очень идет, даже из-под пальто видно.

Хильда смущенно опустила глаза.

— Спасибо, Аля. Только… мне кажется, этот платок… он слишком простой. Степан говорит — красиво, но я боюсь, что выгляжу как деревенская.

Аля улыбнулась заговорщицки.

— Мужчины ничего не понимают в деталях. Пойдем-ка со мной.

Она увлекла Хильду к зеркалу в прихожей. Легким движением перевязала платок — не узлом, а свободно накинув концы на плечи. Достала из шкатулки свою брошь — серебряную веточку с фианитами.

— Вот так, — она приколола брошь, скрепляя концы платка. — Теперь ты не деревенская, а загадочная иностранка. Королева севера.

Хильда посмотрела в зеркало. Из стекла на неё глядела красивая женщина с сияющими глазами.

— Спасибо, — шепнула она. — Ты добрая, Аля. Как сестра.

— Мы и есть сестры, — ответила Аля, поправляя ей локон. — По несчастью и по счастью.

Тем временем Владимир и Степан курили на лестничной клетке, ожидая дам.

— Ну, как ты? — спросил Владимир, выпуская дым в холодный воздух подъезда.

— Володя, я… я летаю, — признался Степан, и его лицо расплылось в широкой улыбке. — Знаешь, я утром просыпаюсь, смотрю — они спят. Ванька носом сопит, Хильда руку под щеку положила. И тихо так. И страха нет. Я ради этого момента, кажется, всю войну прошел.

— Береги их, Степа.

— Головой отвечаю. А ты? Ты какой-то… — Степан прищурился. — Светлый ты сегодня. Глаза блестят. Сценарий новый придумал?

Владимир улыбнулся, вспомнив утренние лучи солнца на коже Али.

— Придумал, Степа. Самый лучший сценарий. Называется «Жизнь».

Дверь открылась, и на площадку выпорхнули женщины и дети.

— Господа офицеры! — скомандовала Аля. — Экипажи поданы. Коляску мне спустите, пожалуйста.

Бульварное кольцо встретило их звоном трамваев и скрипом снега под сотнями ног. Москвичи высыпали на улицы целыми семьями. Казалось, город решил взять реванш за серые военные годы, за страх, за лишения.

Они шли пестрой, веселой процессией.

Впереди, взявшись за руки, бежал Ганс-Ваня. Он был в восторге. Для мальчика, который помнил только руины Берлина и тесный двор общежития, центр Москвы казался сказочным царством.

— Папа Степа! — кричал он, указывая варежкой на красивое здание с колоннами. — Это дворец? Там король живет?

Степан, шагавший рядом с Хильдой и поддерживавший её под локоть так бережно, словно она была сделана из тончайшего фарфора, важно раздувал щеки.

— Какой король, Ванька? У нас королей нет. Это гастроном. Магазин такой. Там колбасу дают и сыр.

— Магазин как дворец… — восхищенно тянул Ганс. — *Wunderschön*… ой, то есть красиво!

— Красиво, сынок, — кивал Степан. — Москва — она такая. Златоглавая.

Владимир и Аля шли чуть позади, толкая высокую плетеную коляску, в которой, укутанный в пуховое одеяло, восседал Юра, обозревая мир с видом императора.

Владимир шел, подставив лицо солнцу. Он чувствовал локоть Али, прижатый к его боку. Они не говорили о высоких материях. Их разговор был соткан из полуулыбок, взглядов и касаний.