— Мотор!

Олег поднял щит. Он не ударил им в ворота с размаху. Он приложил его весомо, тяжело. Взял молот.

Удар. Эхо прокатилось по горам.

Второй удар.

Третий.

Щит повис на воротах. Золотое солнце на красном фоне.

Олег повернулся к камере. В его глазах не было злости. Было спокойствие человека, который сделал тяжелую работу и теперь может отдохнуть.

— Снято! — тихо сказал Владимир.

Он знал: этот кадр войдет во все учебники. Маленков будет доволен — он увидит здесь имперскую мощь. Зрители увидят красивую сказку.

А Владимир видел в этом щите символ своей жизни. Он, пришелец из будущего, построил этот щит вокруг своих близких. Из кинопленки, из лжи, из компромиссов, из таланта. Но этот щит работал.

Вечером, когда группа праздновала окончание съемок в местном ресторане («шампанское рекой»), Владимир сбежал.

Он собрал своих — Алю, Степана, Хильду, детей — и они ушли на дикий пляж, за мыс.

Развели костер из плавника. Огонь был другим, не таким, как на съемках. Не яростным, а уютным, домашним. Соленая древесина горела разноцветными языками — зеленым, синим.

Юра спал в палатке. Ваня сидел у самой воды, перебирая гальку.

— Папа Степа! Дядя Володя! — вдруг закричал он. — Смотрите!

Он прибежал к костру, сжимая в кулачке серый, обкатанный морем камень.

— Дырка! Камень с дыркой!

— Это «Куриный бог», — улыбнулась Аля, беря камень. — Редкая находка. Он приносит счастье.

— Правда? — глаза Вани загорелись.

— Правда. Если посмотреть сквозь него на луну и загадать желание — обязательно сбудется.

Ваня тут же зажмурил один глаз и уставился в дырочку на полную луну, висящую над морем.

— Загадал? — спросил Степан, обнимая Хильду, которая положила голову ему на плечо.

— Ага.

— Что?

— Не скажу. Не сбудется.

Владимир сидел на песке, обхватив колени. Аля прижалась к его спине.

Он смотрел на море. Черное, огромное, вечное. Оно катило волны на берег так же, как и тысячу лет назад, при Олеге. Так же, как будет катить через тысячу лет.

Всё суета. Империи рушатся. Вожди умирают. Фильмы стареют.

Остается только это. Тепло костра. Рука любимой женщины на плече. Смех ребенка, нашедшего камень с дыркой.

— О чем думаешь? — спросила Аля, касаясь губами его уха.

— Думаю, что мы взяли свой Царьград, Аль.

— Какой Царьград?

— Счастье. Самая неприступная крепость в мире. Но мы повесили на неё свой щит.

Он достал из кармана бутылку крымского портвейна, открыл пробку.

— Давайте выпьем, — сказал он. — Не за кино. И не за Олега. За этот камень с дыркой. Пусть он смотрит за нами.

Они пили густое, сладкое вино, передавая бутылку по кругу. Море шумело. Звезды падали в воду.

Где-то там, на севере, была холодная Москва, интриги, атомные бомбы, Сталин. Но здесь, в круге света от костра, время остановилось.

Владимир Леманский, режиссер своей судьбы, знал: впереди еще много штормов. 1952 год, дело врачей, смерть Вождя… Будет страшно.

Но сейчас у него был Щит. И он знал, что этот щит выдержит любой удар.

— Ваня, — позвал он. — Дай посмотреть.

Мальчик протянул ему камень.

Владимир осторожно заглянул в маленькое отверстие, пытаясь разглядеть что-то сквозь густую тень. Луна, висевшая высоко в безоблачном небе, казалась невероятно большой и яркой. Её холодный свет мягко освещал окружающий мир, делая его почти сказочным.

«Пусть они живут», — загадал он беззвучно. — «Пусть просто живут».

Он вернул камень ребенку.

— Береги его, Иван. Это твой пропуск в будущее.

Крымский сентябрь 1951 года выдался таким, каким его описывали поэты Серебряного века, но в реальности он был даже лучше. Это было время, когда солнце перестает быть яростным палачом, выжигающим всё живое, и превращается в щедрого художника, заливающего мир густым, теплым золотом.

«Бархатный сезон» — странное словосочетание, но именно здесь, в Судаке, Владимир понял его истинный, тактильный смысл. Воздух действительно был как бархат: плотный, мягкий, обволакивающий кожу, пахнущий йодом, нагретым можжевельником и сухой, горькой полынью.

У съемочной группы был выходной. Настоящий, редкий выходной посреди производственного ада, выбитый Владимиром у директора картины под предлогом «акклиматизации пленки» (на самом деле — акклиматизации душ).

Они жили в маленьком белом домике с черепичной крышей на окраине Уютного, почти у самой Генуэзской крепости. Домик принадлежал местному греку-рыбаку, который с радостью сдал его «московскому барину» за умеренную плату.

Утро началось не с будильника, а с крика чайки, нагло усевшейся на подоконник открытого окна.

Владимир открыл глаза. Потолок был беленым, неровным, по нему бегали солнечные зайчики — отражение моря, плещущегося в ста метрах от порога.

Рядом спала Аля. В этой южной, расслабленной атмосфере она изменилась. Исчезла московская бледность, сменившись ровным золотистым загаром. На носу и плечах высыпали веснушки, о существовании которых Владимир и не подозревал. Волосы, выгоревшие на солнце, разметались по подушке каштаново-рыжим веером.

Она спала глубоко, спокойно, чуть приоткрыв губы. В её сне не было тревоги, не было ожидания ночного звонка, не было страха за мужа. Был только шум прибоя.

В ногах, в своей маленькой кроватке, сопел Юра. Ему шел третий год, и он был в том счастливом возрасте, когда мир состоит исключительно из открытий: жук — это чудо, волна — это зверь, а камушек с дыркой — сокровище.

Владимир осторожно, стараясь не скрипнуть пружинами старой кровати, встал. Босые ноги коснулись прохладного дощатого пола. Он накинул легкую рубашку, вышел на веранду.

Вид, открывшийся ему, стоил всех Сталинских премий мира.

Слева громоздилась Крепостная гора с зубцами древних стен, похожая на спящего дракона. Прямо перед ним расстилалось море — бескрайнее, утреннее, еще не ярко-синее, а нежно-бирюзовое, с серебряной дорожкой от солнца. И горы, уходящие к Новому Свету, окутанные легкой лиловой дымкой.

Владимир вдохнул этот воздух полной грудью. Он был вкусным. В нем смешались соль, запах кипарисов и аромат кофе, который варила хозяйка в летней кухне по соседству.