Судак встретил их ослепительным солнцем, стрекотом цикад и запахом полыни, смешанным с йодом. Генуэзская крепость, возвышающаяся над бухтой, идеально подходила на роль стен Царьграда. Древние зубцы, башни, отвесные скалы — всё дышало историей.

Съемочный лагерь разбили прямо у подножия крепости, в Уютном. Владимиру, как главному режиссеру, выделили отдельный вагончик-люкс, стоявший почти у самой кромки прибоя.

— Смотри, Юра! — кричал Ваня, выбегая на пляж. — Оно большое! И мокрое!

Юра, которому шел третий год, замер перед набегающей волной. Потом с визгом бросился наутек, когда пена коснулась его сандалий.

Владимир стоял на берегу, обнимая Алю за плечи. Ветер трепал её светлое платье и его рубашку.

— Это и есть Царьград, Володя? — спросила она, щурясь от бликов на воде.

— Нет, Аль. Это лучше. Это свобода. Здесь, на краю земли, даже Кремль кажется далеким.

— Ты обещал мне это, помнишь? Тогда, зимой. Море, кипарисы.

— Я привык выполнять обещания. Особенно те, что даю тебе.

В лагере кипела жизнь. Плотники возводили дополнительные стены, бутафоры старили щиты, костюмеры сушили на солнце тысячи плащей. Степан и Хильда колдовали над огромными стеклянными рамами для дорисовки.

Владимир чувствовал себя полководцем. У него была армия — три полка солдат, выделенных для массовки, кавалерийский дивизион, флотилия катеров. Но, в отличие от реальных полководцев, его целью было не разрушение, а созидание.

Съемки ключевой сцены — «сухопутного плавания» — назначили на самый ветреный день.

Долина перед крепостью превратилась в поле битвы. Пять огромных макетов ладей, каждый размером с настоящий дом, стояли на скрытых танковых шасси. Паруса, сшитые из грубого холста, хлопали на ветру, как выстрелы.

Вокруг суетилась тысячная массовка. «Русичи» в кольчугах и шлемах, «греки» в хитонах. Дым-машины заволакивали горизонт, скрывая современный Судак.

— Мотор! — скомандовал Владимир в мегафон. — Танки, пошли! Ветродуи, полная мощность!

Земля дрогнула. Танковые дизели взревели, но их звук тонул в шуме авиационных пропеллеров, создающих ураган.

Корабли тронулись. Это было жуткое и величественное зрелище. Огромные ладьи, раскачиваясь на неровностях почвы, действительно «плыли» по степи, поднимая тучи пыли. Паруса надулись, таща за собой многотонные конструкции.

Степан сидел в люльке операторского крана, снимая сверху. Вторая камера, которой управляла Хильда (она научилась и этому), стояла в окопе, снимая снизу, чтобы колес точно не было видно, только нависающие кили.

— Византия, трепещи! — орал в камеру народный артист Симонов, игравший Олега, стоя на носу флагмана. Ветер рвал его плащ, борода развевалась.

И тут случилось непредвиденное.

Пиротехники, которые должны были изображать «греческий огонь» (взрывы перед кораблями), переборщили с зарядом. Или ветер сыграл злую шутку.

Огненный шар метнулся не в сторону, а прямо на парус соседней ладьи. Сухая ткань вспыхнула как порох.

— Пожар! — закричал кто-то в массовке. — Горим!

Корабль, идущий вторым номером, превратился в факел. Танкист внутри, ничего не видя, продолжал жать на газ. Горящая ладья неслась на «стены Царьграда».

На площадке могла начаться паника.

Но Владимир, стоявший на режиссерской вышке, мгновенно оценил ситуацию. Опасности для людей внутри танка не было — броня защитит. Массовка разбегается — это естественно. А кадр… Кадр был гениальным.

— Не стоп! — заорал он в мегафон так, что перекрыл рев моторов. — Не останавливать съемку! Камеры, работаем! Это атака! Олег сжигает корабли, чтобы устрашить врага!

Степан в небе понял его без слов. Он навел объектив на горящий корабль.

Горящая махина неслась вперед, разбрасывая искры. Парус догорал, каркас обнажался, но движение не прекращалось. Это выглядело как демоническая колесница апокалипсиса.

— Всем лежать! — командовал Владимир массовке. — Страх! Играем ужас! На вас идет огненная смерть!

«Греки» на стенах (статисты) реально испугались. Они шарахнулись от зубцов по-настоящему.

Танк остановился только тогда, когда пламя начало лизать фанерную обшивку борта. Из нижнего люка выскочил чумазый механик-водитель, матерясь. Пожарные расчеты, дежурившие на площадке, кинулись тушить.

— Стоп! Снято! — выдохнул Владимир.

Он спустился с вышки, ноги дрожали. К нему бежал помреж, бледный, трясущийся.

— Владимир Игоревич! ЧП! Сгорела декорация! Трибунал!

— Какой трибунал? — Владимир рассмеялся нервным, счастливым смехом. — Премию дадут. Ты видел этот кадр? Голливуд удавится от зависти. Мы сняли не просто поход, мы сняли ярость.

К нему подошел Степан, спустившийся с крана. Лицо у него было в копоти, но глаза сияли.

— Володя… Ну ты даешь. Я думал, ты остановишь.

— Испугался?

— Я? — Степан хмыкнул. — Я в танке горел, мне привычно. Но красиво, черт возьми. Хильда там, в окопе, молилась, по-моему.

Владимир посмотрел на дымящийся остов ладьи.

— Спишем на боевые потери. Главное — пленка цела.

Финал снимали на закате. Сцену у ворот.

Специально построенные ворота, обитые медью, возвышались на десять метров. Симонов-Олег, уже без шлема, уставший, прокопченный реальным дымом, держал в руках огромный червленый щит.

Вокруг стояла дружина. Тишина. Только шум прибоя и крики чаек.

— Владимир Игоревич, — спросил Симонов, взвешивая щит. — Какую эмоцию давать? Триумф? Презрение к побежденным? Я же их на колени поставил.

Владимир подошел к актеру. Поправил складку плаща.

— Нет, Николай Константинович. Не надо презрения. И триумфа не надо. Это мелко.

Он посмотрел на крепость, на море, на свою семью, которая стояла за ограждением съемочной площадки. Аля держала на руках сонного Юру. Ваня сидел на плечах у Хильды.

— Сыграйте… усталость и ответственность. Понимаете? Вы прибиваете этот щит не для того, чтобы унизить греков. Вы закрываете им дверь. Вы говорите: «Всё. Сюда война больше не придет. За этим щитом — мой дом. Моя семья. Моя Русь. И пока этот щит висит — их никто не тронет».

Симонов задумался. Его лицо, красивое, лепное лицо советского идола, стало серьезным.

— Щит как заслон… — пробормотал он. — Как граница. Я понял.