— Спасибо за доверие, Иван Григорьевич, — сказал он твердо. — Это огромная честь. Но я вынужден отказаться.

— Почему? — удивился Большаков. — Боишься?

— Не боюсь. Просто… я практик. Я умру в кабинете. Я зачахну среди бумаг. Мои руки, — он показал свои ладони, — привыкли держать мегафон и трогать декорации. Я полевой командир, а не штабной стратег.

— Штабные стратеги тоже нужны.

— Нужны. Но я принесу больше пользы на площадке. Вы же сами сказали — нужен эпос. А кто его снимет, если я буду резолюции писать? Пырьев? У него другой стиль. Александров? Он комедиограф. Оставьте меня в поле, Иван Григорьевич. Я там нужнее.

Большаков посмотрел на него внимательно, оценивающе. Потом хлопнул по плечу.

— Хитрый ты, Леманский. Ох, хитрый. Но, может, ты и прав. Хорошего администратора найти проще, чем хорошего режиссера. Ладно. Живи пока вольным казаком. Но смотри — спрос с тебя теперь будет двойной.

— Я готов.

Банкет закончился за полночь. Владимир отправил Алю и Степана домой на новом «ЗИМе», а сам попросил шофера отвезти его на Лубянскую площадь.

У него было еще одно дело. Самое главное.

Майор Зарецкий (теперь уже подполковник) ждал его не в кабинете, а в сквере у Соловецкого камня (тогда там был просто сквер).

Ночь была морозной, звездной.

Зарецкий был в штатском — добротное пальто, каракулевая шапка. Он курил, глядя на темные окна здания МГБ.

— Поздравляю с лауреатством, — сказал он, не оборачиваясь, когда Владимир подошел. — Орден обмыл?

— Обмыл. Символически.

— Правильно. Пить надо меньше, соображать больше.

Зарецкий сунул руку за пазуху и достал конверт. Плотный, казенный пакет с сургучной печатью.

— Держи. Ты свою часть сделки выполнил. Мы — свою.

Владимир взял конверт. Руки в перчатках чуть дрогнули.

— Что там?

— Жизнь, — усмехнулся Зарецкий. — Новая жизнь для твоих друзей. Паспорта. Абсолютно чистые. Проводка по всем базам. Кривошеева Хильда Карловна, уроженка города Риги, латышка, эвакуированная в 1941 году в Ташкент, работавшая там на оптическом заводе. Все справки, выписки, трудовая книжка — всё настоящее. Комар носа не подточит.

— А Ваня?

— Иван Степанович Кривошеев. Родился в Ташкенте в сорок пятом. Метрика прилагается. Никакого Ганса, никакого Берлина.

Зарецкий повернулся к Владимиру. Его глаза в свете фонаря блестели холодно и цинично.

— Ты везучий, Леманский. Вытащить немку из-под расстрельной статьи, легализовать её, да еще и премию за это получить… Это высший пилотаж. Я даже завидую.

— Я просто снимаю хорошее кино, товарищ подполковник.

— Кино… Вся наша жизнь — кино. Только жанры меняются. Ладно, иди. И помни: эти бумажки — они пока ты нужен. Пока ты на коне. Споткнешься — никакие паспорта не помогут.

— Я постараюсь не спотыкаться.

— Постарайся.

Зарецкий развернулся и пошел прочь, растворяясь в московской ночи.

Владимир вернулся домой, когда Аля и Степан уже накрывали на стол «для своих». Официальный банкет был работой, а настоящий праздник был здесь, на кухне, с вареной картошкой, селедкой и той самой бутылкой водки, которую Степан берег для особого случая.

Хильда сидела в углу, тихая, незаметная, как всегда.

Владимир вошел, не снимая пальто. Положил на стол конверт.

— Что это? — спросил Степан, наливая водку.

— Это ваша премия, ребята. Открывайте.

Степан вытер руки о полотенце. Надорвал пакет. Высыпал содержимое на клеенку.

Два паспорта. Зеленые книжечки с гербом СССР. Метрика. Трудовая книжка.

Степан открыл паспорт Хильды. Прочитал. Поднял глаза на Владимира. В его глазах стояли слезы.

— Володя… Это же…

— Чистая. — Владимир сел на стул, чувствуя, как силы покидают его. — Рижанка. Эвакуация. Никаких вопросов. Никаких анкет. Вы теперь свободные люди.

Хильда взяла паспорт. Она гладила обложку кончиками пальцев, словно это была святыня.

— Я… я больше не должна бояться? — спросила она шепотом.

— Не должна. Никто и никогда не узнает, кто ты была раньше. Той девочки больше нет. Есть советская гражданка Кривошеева.

Хильда заплакала. Тихо, беззвучно, просто закрыв лицо руками. Степан обнял её, прижал к своей широкой груди, и сам шмыгнул носом.

— Ну всё, всё… — бормотал он. — Кончилась война, Хильда. Совсем кончилась.

Аля подошла к Владимиру, стала расстегивать его пальто, помогая снять.

— Ты устал, — сказала она. — Ты серый весь.

— Я пустой, Аль. Как барабан.

— Садись. Выпей. Тебе надо.

Они сидели до утра. Пили водку, ели картошку, смеялись и плакали. Степан читал вслух данные из нового паспорта, смакуя каждое слово.

Владимир смотрел на них и думал о том, что это и есть его главный фильм. Не «Врата Царьграда», не «Сплав». А вот эти две зеленые книжечки, лежащие среди селедочных костей.

Он переписал судьбу двух людей. Он обманул систему, обманул время, обманул смерть.

«Медные трубы мы прошли», — думал он, глядя, как занимается рассвет над Покровкой. — «Мы стали бронзовыми. Нас теперь просто так не сковырнешь».

Но Альберт внутри него не спал. Он смотрел на календарь.

Март 1952 года.

До марта 1953-го оставался ровно год.

Год до смерти Титана. Год до того, как этот мир снова перевернется.

— За нас, — сказал Владимир, поднимая рюмку. — За нашу стаю. И за то, чтобы наши корабли всегда были на колесах.

— Ура! — тихо ответил Степан.

А во дворе, укрытый снегом, спал огромный черный «ЗИМ», похожий на зверя, охраняющего покой своих хозяев.

Май 1952 года обрушился на Москву не просто теплом, а каким-то безумным, пьянящим цветением. Казалось, город решил за одну неделю компенсировать долгую, серую зиму и промозглую весну. Сирень в скверах бушевала лиловыми и белыми пенамы, воздух был густым от запаха тополевых почек и разогретого асфальта, а солнце, отражаясь в тысячах окон, превращало сталинские высотки в сияющие дворцы из хрусталя и золота.