— Я документы жгу второй день. Сейф пустой.

Он посмотрел на Владимира тяжелым взглядом.

— Папку на твою немку я тоже сжег. Лично. Пепел в унитаз смыл.

Владимир замер. Это было то, чего он ждал три года.

— Почему?

— Потому что она — ниточка. К Берии. Он же ей восхищался, помнишь? «Такие кадры нужны». Если сейчас начнут копать мои дела, найдут, как я её легализовал по приказу Берии… Мне вышка. А так — нет папки, нет немки. Есть гражданка Кривошеева, чистая как слеза. И я чист.

Зарецкий криво усмехнулся.

— Так что радуйся. Ты свободен. Больше никто тебя за горло не держит. Я ухожу в отставку. На дачу, помидоры выращивать. Если дадут.

Леманский встал, погасил папиросу в пепельнице.

— Хорошее кино ты снимаешь, Леманский. Правильное. Но жизнь — она жестче. Прощай.

Владимир закрыл за ним дверь. Щелкнул замком.

Прислонился спиной к двери и сполз на пол.

Свобода.

Настоящая. Не купленная, не временная. Поводок исчез. Берия повержен, Зарецкий сломлен, Сталин в мавзолее.

Хильда в безопасности. Степан в безопасности. Алина…

Володя закрыл глаза и впервые за много лет рассмеялся. Легко, свободно.

Новый, 1954 год встречали шумно.

Квартира на Покровке сияла огнями. В углу стояла огромная елка, пахнущая хвоей и морозом, увешанная старинными игрушками и новыми, стеклянными шарами. Телевизор (уже без линзы, новый, «Темп») показывал «Голубой огонек».

Стол ломился. Оливье (теперь с колбасой, а не с рябчиками, как в буржуазных рецептах), мандарины, заливное, шампанское.

Собрались все. Степан в новом костюме, Хильда в блестящем платье (шила сама, по выкройкам из «Бурды», которую Степан достал у дипломатов). Ваня и Юра, уже большие, бегали вокруг елки. Юре было пять, Ване девять.

— Тихо! Куранты! — скомандовал Степан.

Они встали с бокалами.

*Бум.*

— С Новым годом!

*Бум.*

— С новым счастьем!

Звон бокалов, смех, бенгальские огни.

Позже, когда дети убежали смотреть салют в окно детской, а Степан и Хильда танцевали под патефон, Владимир и Алина вышли на балкон.

Мороз был мягким, сказочным. Снег падал крупными хлопьями, кружась в свете фонарей.

Алина держала бокал с шампанским. Она была прекрасна в своем синем платье, с новой прической (мода менялась, уходили строгие пучки, приходили локоны).

— Хороший год был, — сказала она. — Спокойный.

— Да. Лед тронулся, Алина. Чувствуешь? Воздух другой.

— Оттепель? — улыбнулась она слову, которое еще не вошло в обиход, но уже витало в атмосфере.

— Она самая.

Владимир обнял её за плечи.

— Знаешь, я тут сценарий начал писать. Новый.

— Опять про войну? Про князей?

— Нет. Хватит с нас князей и танков. Хватит бронзы. Я хочу снять кино про простых людей. Про любовь. Про то, как сталевар влюбляется в учительницу. Или как летят журавли. Про чувства, Алина. Без пафоса. Просто жизнь.

— Сними, — она положила голову ему на плечо. — У тебя получится. Ты умеешь про любовь. Ты ведь сам из неё сделан.

Владимир посмотрел на небо. Звезды светили ярко, равнодушно, но уже не враждебно.

Альберт внутри него подводил итоги.

Но жизнь оказалась сложнее. Ему пришлось стать великим режиссером, спасать друзей от НКВД, снимать атомный взрыв, строить потемкинские деревни для Сталина, выживать в мясорубке истории.

Он прошел через всё. Через войну, через послевоенный ад.

И он победил.

Леманский не спас мир. Не убил Гитлера. Не предотвратил атомную бомбу. История шла своим чередом.

Но он спас *свой* мир.

Вон там, в комнате, танцуют Степан и Хильда — люди, которые должны были умереть или сгнить в лагерях.

Там, в детской, смеется Ваня — мальчик, который должен был погибнуть в руинах Берлина.

Там Юра — его сын, которого не должно было быть.

И здесь, рядом, Алина. Живая. Теплая. Счастливая.

И он обманул Судьбу. Украл у Вечности четыре жизни.

— Ты счастлив? — спросила Алина, заметив его задумчивый взгляд.

Владимир сделал глоток шампанского. Пузырьки кололи язык.

— Я больше чем счастлив, Алина. Я дома.

Он наклонился и поцеловал её.

Внизу, по улице, проехала снегоуборочная машина, сгребая старый, грязный снег, освобождая дорогу для нового, чистого.

Зима кончилась. Вечная зима страха ушла. Впереди была весна. Может быть, не такая идеальная, как в кино, но настоящая.

Владимир Леманский, режиссер, попаданец, муж и отец, закрыл балконную дверь.

Впереди была целая жизнь. И он был готов её прожить. Кадр за кадром. Без монтажа.

Конец третьего тома.