Степан посмотрел на спящего Владимира. На Хильду, которая дремала в кресле.

В нем взыграло ретивое. Он был солдатом. Он был оператором. Там, на Трубной, творилась история, а он сидел в тепле и пил чай.

— Я буду, — шепнул он. — Выезжаю.

Он тихо, по-воровски, оделся в прихожей. Взял свой кофр с камерой. Написал записку на клочке газеты: *«Володя, прости. Не могу сидеть. Я быстро. Одна кассета — и назад. Береги моих»*.

И ушел в ночь.

Владимир проснулся через час, словно от толчка. В квартире было тихо, только тикали часы.

Сел. Посмотрел на пустую раскладушку, где должен был спать Степан.

— Черт… — выдохнул он.

Бросился в прихожую. Увидел записку. Прочитал.

Холодный пот прошиб его мгновенно. Трубная. Самое страшное место. Географическая ловушка. Крутой спуск от Рождественского бульвара, узкое горлышко площади, перекрытое грузовиками. Там толпа спрессовывалась так, что люди умирали стоя, не имея возможности упасть.

— Дурак… Какой же дурак…

Владимир не стал никого будить. Он натянул брюки, свитер, схватил ключи от машины.

«ЗИМ» во дворе завелся с пол-оборота, словно чувствуя состояние хозяина. Владимир вывел огромную машину из арки.

Улицы были забиты, но «ЗИМ» имел преимущество. Это была машина власти. Машина, перед которой расступались.

Владимир включил фары — мощные желтые прожекторы. Он давил на клаксон, пробиваясь сквозь ручейки людей, стекающиеся к бульварам.

Чем ближе к центру, тем плотнее становилась толпа. Воздух пах мокрым драпом, дешевым табаком и страхом.

На Рождественском бульваре он уперся в стену. Дальше ехать было нельзя. Море голов.

Владимир выскочил из машины. Он был высок, широкоплеч, в хорошем пальто.

— Пропустите! — рявкнул он голосом, привыкшим командовать полками массовки. — Дорогу! Госбезопасность!

Люди шарахались. Слово «органы» действовало даже здесь.

Пробивался к Трубной. Гул стоял невероятный. Это был гул тысячи голосов, сливающихся в низкий, утробный вой.

И увидел это.

Спуск бульвара был черным от людей. Толпа текла вниз, как лава. Внизу, у площади, стояли «Студебеккеры», перегородившие проход. Толпа напирала на них. Задние давили на передних.

Крики. «Не толкайте!», «Женщине плохо!», «Назад!», «Мамочка!».

Пар поднимался над толпой — пар от дыхания и пота тысяч тел на морозе.

Владимир искал глазами точку съемки. Куда мог полезть Степан? Володя профессионал. Он не пойдет в самую гущу. Он будет искать возвышенность.

Фонарный столб!

Владимир увидел вспышку магния (кто-то фотографировал) и заметил фигуру, облепившую столб на краю площади, прямо над морем голов. Человек держал камеру, но его ноги скользили. Толпа раскачивала столб.

— Степа!

Владимир рванул туда. Он шел по людям. Буквально. Расталкивал, бил локтями, наступал на ноги.

— Назад! Стоять! — орал он, вклиниваясь в людское месиво.

Леманский добрался до столба в тот момент, когда Степан, потеряв опору, начал сползать вниз, прямо под ноги обезумевшей многоножке. Камеру он прижимал к груди, как ребенка.

Владимир схватил его за воротник пальто. Рванул вверх с такой силой, что затрещала ткань.

— Держись, идиот!

Затащил Степана на высокий бордюр, за тумбу афиши, где было чуть свободнее — «мертвая зона» потока.

Степан был белый как мел. Шапка потеряна, на щеке ссадина. Камера цела.

— Володя… — его губы тряслись. — Там… там ад. Я видел… Девушку… Её просто… об борт грузовика… Хрустнуло…

— Я тебе говорил! — Владимир встряхнул его. — Я тебе говорил! В машину! Быстро!

Выбраться было сложнее. Они шли, сцепившись локтями, тараня толпу. Владимир использовал свой авторитет, мат и физическую силу.

Когда они добрались до «ЗИМа», Степана трясло крупной дрожью.

Они сели в салон. Владимир заблокировал двери. Тишина внутри машины показалась оглушительной после рева улицы.

Степан уронил голову на руки.

— Я снял… — прошептал он. — Я снял, как они умирают. Зачем, Володя? Зачем они туда идут?

— Потому что они сироты, Степа. У них отца отняли. А сироты не знают, куда бежать.

Владимир закурил, руки у него тоже дрожали.

— Пообещай мне, — сказал он, выпуская дым. — Что эту пленку ты никому не отдашь. Спрячь. Сожги. Но не отдавай редактору. Это не хроника. Это улика.

— Обещаю.

Они сидели в машине, пока поток людей обтекал их черный стальной остров. За окнами шла история, перемалывая кости, а внутри было тепло и пахло кожей.

Лето 1953 года принесло в Москву не только тополиный пух, но и танки. Настоящие, боевые «Т-34» Кантемировской дивизии, которые встали на мостах и перекрестках.

Москва шепталась. «Берию арестовали». «Берия — английский шпион». «Берия хотел захватить власть».

Алина боялась подходить к окнам. Танки на улицах мирного города — это был нонсенс, сбой программы.

Но Владимир был спокоен. Он знал: это финал драмы. Хрущев и Маленков съели самого опасного хищника.

Через неделю после ареста Берии в квартиру на Покровке позвонили.

Владимир открыл дверь.

На пороге стоял подполковник Зарецкий.

Он изменился. Исчез лоск, исчезла та барская вальяжность, с которой он разговаривал раньше. Он был в гражданском мятом пиджаке, небритый, с бегающими глазами.

— Можно? — спросил он не командно, а почти просительно.

— Заходите.

Владимир провел его на кухню. Алина и дети были на даче, дома было пусто.

Зарецкий сел, достал пачку «Казбека», но закурить не решился. Покрутил папиросу в пальцах.

— Ну что, Леманский… Твоя взяла.

— О чем вы?

— Лаврентия Павловича взяли. Теперь чистка пойдет. Всех, кто с ним работал, кто его поручения выполнял… всех под нож. Или на пенсию, если повезет.

Зарецкий наконец чиркнул спичкой.