Все рассмеялись. Смех был тихим, домашним.

Юра, уставший от игр, забрался к Владимиру на колени, положил голову ему на грудь и тут же, под мерный гул самовара и тихие голоса, начал засыпать. Владимир обнял сына одной рукой, другой держа блюдце.

Он смотрел на Алю, которая дула на свой чай, на Степана, который подмигивал Хильде, на Ваню, чьи губы были коричневыми от патоки.

Зеленая лампа светила ровно, не мигая. В этот момент, с привкусом кубинского солнца на губах и тяжестью спящего сына на руках, Владимир подумал, что если бы его спросили, ради чего он совершил тот прыжок во времени, он бы не стал говорить о великом кино или спасении мира.

Он бы просто показал на этот стол. На этот сахар. На эти лица.

— Еще чаю? — спросила Аля.

— Наливай, — кивнул он. — Ночь длинная. И хорошая.

Самовар уютно заворчал, соглашаясь.

Это был тот час, когда само солнце, кажется, останавливается в зените, чтобы перевести дух. Послеобеденное время на даче — время ленивое, тягучее, сонное. Детей уложили спать в прохладной мансарде. Степан ушел к реке проверять донки, прихватив с собой задремавшую над книгой Хильду.

Дом затих.

Владимир нашел Алю на веранде. Она перебирала собранную с утра лесную малину, и её пальцы были испачканы алым соком.

— Сбежим? — шепнул он ей на ухо, словно предлагал ограбить банк.

Аля вздрогнула, подняла глаза. В них плясали золотые искорки.

— Куда?

— В лес. Подальше от всех. Я знаю одну поляну. Там земляника еще осталась. И ни души.

Она улыбнулась, вытирая руки о передник, а затем решительно развязала его и бросила на спинку стула.

— Веди, Сусанин. Только тихо. Если Юрка проснется — побег отменяется.

Молча выскользнули за калитку, как подростки, прогуливающие уроки. Валентиновка дремала. Только где-то далеко стучал топор да лениво брехала собака.

Они сразу свернули с натоптанной тропинки в чащу. Лес встретил их плотной стеной запахов: нагретой коры, прелой листвы и густого, дурманящего аромата цветущего иван-чая.

Владимир шел первым, раздвигая ветки орешника, чтобы они не хлестнули Алю. Она шла следом, ступая легко, почти неслышно в своих парусиновых тапочках. На ней был простой ситцевый сарафан в мелкий горошек, на бретельках, открывавший плечи и спину для солнца.

— Смотри, — Владимир остановился, указывая на старый пень, весь поросший мхом. — Гриб. Белый.

— Красавец, — шепнула Аля, присаживаясь на корточки. — Но мы же не за грибами шли?

— Нет. Не за грибами.

Они пошли дальше, углубляясь в лес, туда, где сосны становились выше, а подлесок реже. Здесь было сумрачно и прохладно, но воздух был таким чистым, что его хотелось пить.

Владимир взял её за руку. Ладонь Али была теплой и сухой. Они шли молча, и это молчание было наполнено не пустотой, а электричеством. Каждое случайное касание плечами, каждый взгляд, брошенный искоса, усиливали напряжение.

Наконец деревья расступились. Они вышли на небольшую, скрытую со всех сторон ельником поляну. Трава здесь была высокой, по пояс, и вся она гудела от пчел и шмелей. Солнце заливало этот пятачок ярким, горячим светом.

— Здесь, — сказал Владимир.

Аля огляделась. Вокруг — никого. Только небо и лес.

— Дикое место, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Первобытное.

— Как и мы сейчас.

Владимир подошел к ней вплотную. Он снял с её волос прицепившуюся паутинку. Его пальцы задержались на её щеке, очертили линию подбородка, спустились к шее, где билась жилка.

— Ты пахнешь малиной, — прошептал он. — И солнцем.

Аля подняла лицо. Её губы приоткрылись.

— А ты — лесом.

Он поцеловал её. Сначала мягко, пробуя вкус её губ, но Аля ответила с такой неожиданной страстью, что мягкость мгновенно исчезла. Она обвила руками его шею, притягивая к себе, вжимаясь в него всем телом.

Этот поцелуй был похож на вспышку. Вся сдержанность, все приличия, вся «советская мораль» остались там, за стеной леса. Здесь, среди высокой травы, они были просто мужчиной и женщиной.

Владимир подхватил её, оторвал от земли, закружил. Аля засмеялась, но смех оборвался, когда он опустил её в траву. Не на землю, а на свой пиджак, который успел сбросить и расстелить одним движением.

Трава сомкнулась над ними, скрывая от всего мира зеленым шатром.

— Володя… — выдохнула она, когда его руки скользнули по бретелькам сарафана. — Здесь же могут…

— Никто. Никого. Только мы.

Он стянул бретельки. Сарафан скользнул вниз, открывая небольшую, высокую грудь. Солнечные блики, пробивающиеся сквозь стебли травы, легли на её кожу пятнистым узором.

Владимир смотрел на неё с восхищением. В этом диком антураже, с разметавшимися волосами, в которых запутались травинки, она была похожа на лесную нимфу.

Наклонился, целуя её грудь, вбирая в себя жар её кожи. Аля выгнулась, её руки стиснули его плечи. Ощущение было невероятным: колючесть травы спиной, жар солнца на лице и горячие, властные руки мужа на теле.

— Люблю… — шептала она в бреду, когда он избавлялся от остатков одежды. — Как же я люблю тебя…

Их близость была яростной и стремительной, под стать этому жаркому дню. Сама природа вокруг словно подгоняла их. Стрекот кузнечиков, гул ветра в верхушках сосен, запах раздавленной земляники — всё смешалось в один пульсирующий ритм.

Владимир нависал над ней, закрывая собой солнце. Он двигался глубоко и сильно, чувствуя, как она отзывается, как сжимается вокруг него, как её дыхание срывается на стоны, которые тонули в шуме леса.

Это было абсолютное освобождение. Здесь не было стен, не было потолка, не было соседей. Было только небо, которое смотрело на них сквозь ветви, и земля, которая принимала их тяжесть.

Аля кусала губы, её пальцы впивались в землю, вырывая траву с корнем. Когда пик настиг её, она вскрикнула — громко, не таясь, и её крик улетел вверх, к птицам. Владимир накрыл её рот поцелуем, заглушая эхо, и через секунду сам рухнул на неё, опустошенный и счастливый.

Они долго лежали, обнявшись, в путанице одежды и травы. Сердца успокаивались, возвращаясь к нормальному ритму. Муравей деловито полз по руке Владимира, но он его не стряхивал.

— Мы сумасшедшие, — лениво пробормотала Аля, глядя в небо, где плыло одинокое облачко. — Если нас кто-то видел…