— Ты неисправим.

Они не стали заходить далеко — не то место, не то время, да и уважение к этой женщине и к себе не позволяло превращать «ЗИМ» в альков для быстрых утех. Но эта игра, эти прикосновения, этот жар, вспыхнувший в темноте, напомнили им обоим, что они живые, молодые и страстные.

Когда они наконец отстранились друг от друга, у обоих горели щеки и блестели глаза. Аля поправила прическу, глядя в зеркальце заднего вида.

— Губы распухли, — констатировала она. — Как я детям покажусь?

— Скажешь, что ела очень горячее мороженое.

— Дурак, — она легонько шлепнула его по руке, но в этом жесте было столько любви, что Владимир готов был получать такие шлепки вечно.

Они вернулись домой за полночь. Квартира встретила их тишиной и запахом детского мыла — видимо, Хильда купала детей перед сном.

На кухонном столе лежала записка от Степана: *«Уложили гвардию в 22:00. Потерь нет. Котлеты в холодильнике. Спокойной ночи, романтики»*.

Владимир и Аля, стараясь не шуметь, прошли в детскую.

Юра спал в своей кроватке, обняв плюшевого медведя. Ваня — на раскладушке, сбросив одеяло на пол.

Они постояли над детьми, держась за руки.

— Вот оно, — шепнул Владимир. — Наше настоящее бессмертие.

— Они красивые, — сказала Аля. — Юрка на тебя похож. Тот же лоб упрямый.

— А глаза твои. Добрые.

Они вышли в свою спальню. Владимир открыл окно. Ночная Москва ворвалась в комнату прохладой и шумом редких машин.

Аля сняла платье, повесила его на спинку стула. Осталась в комбинации. Подошла к окну, встала рядом с мужем.

Владимир обнял её со спины, положив подбородок ей на плечо.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За этот день. За то, что украл меня. За стихи. За мороженое. За то, что ты заставил меня почувствовать себя девчонкой.

— Привыкай. У нас впереди целая жизнь. И я собираюсь красть тебя регулярно.

— Я не буду сопротивляться.

Они стояли у окна, глядя на спящий город. Где-то там, за горизонтом, уже занимался новый день. День, который приближал их к неизбежным переменам. Но сейчас, в эту майскую ночь 1952 года, они были счастливы.

И этого счастья было так много, что его хватило бы, чтобы осветить всю Москву без всяких электростанций.

Владимир поцеловал жену в шею и закрыл окно.

— Спать, — сказал он. — Завтра воскресенье. Завтра мы идем в зоопарк. Я обещал Ване показать слона.

— Ты и слона уговоришь сыграть в твоем кино?

— Если понадобится — уговорю. Но завтра у нас выходной. Завтра мы просто зрители.

Они легли в постель, и Аля тут же уснула, положив голову ему на руку. А Владимир еще долго лежал без сна, глядя в потолок и улыбаясь своим мыслям. Альберт внутри него молчал. Ему нечего было добавить. Жизнь оказалась лучшим сценаристом, чем любой человек из будущего.

Воскресное утро ноября 1952 года началось на Покровке не с резкого звонка будильника, не с требовательного телефонного треска и уж тем более не с грохота в дверь. Оно началось с запаха.

Густого, теплого, сдобного запаха, который, казалось, имел цвет — золотисто-сливочный. Так пахнет только в доме, где царит абсолютный мир: ванилью, свежесваренным кофе и жареным тестом.

Владимир открыл глаза, но тут же зажмурился от яркого луча, который пробился сквозь щель в плотных бархатных шторах. Этот луч был наглым и веселым, в нем плясали пылинки — маленькие танцоры в своем бесконечном броуновском вальсе.

Он потянулся под тяжелым стеганым одеялом, чувствуя каждой клеточкой тела ту особенную, ленивую негу, которая бывает доступна только человеку, знающему, что сегодня ему никуда не надо. Ни на студию, ни в министерство, ни на «ковер».

По кровати что-то поползло. Что-то маленькое, теплое и решительное.

— Папа! — раздался шепот прямо над ухом. — Папа, вставай! Там солнце!

Владимир приоткрыл один глаз. Перед ним, нависая как маленькая гора, сидел Юра. Ему было уже три с половиной. Он был в фланелевой пижаме с мишками, с взлохмаченными после сна волосами, точь-в-точь такими же жесткими, как у отца.

— Солнце? — переспросил Владимир голосом заговорщика, хватая сына в охапку и затаскивая под одеяло. — А мы его поймаем!

Визг, возня, щекотка. Кровать, старая, добрая, с никелированными шишечками, жалобно скрипнула, но выдержала. Это была их утренняя традиция — пять минут борьбы с «пещерным медведем», в роли которого выступал папа.

Когда запыхавшийся и красный от смеха Юра наконец выбрался из «берлоги», Владимир сел, спустив ноги на паркет. Он оглядел спальню.

За последние годы эта комната изменилась. Исчезла та спартанская бедность, с которой они начинали. Появился пушистый ковер на полу, заглушающий шаги. На комоде стояли флаконы духов, шкатулка с украшениями, фотографии в красивых рамках. Это было гнездо. Уютное, обжитое, теплое гнездо, свитое женщиной, которая знала цену покою.

Владимир надел халат, сунул ноги в тапочки и пошел на запах.

На кухне царила Алина.

Она стояла у плиты, спиной к нему. На ней был простой домашний халат в мелкий цветочек, перехваченный поясом на тонкой талии. Волосы она заколола наверх, открыв беззащитно-белую шею, но одна упрямая прядь всё равно выбилась и щекотала щеку.

Она что-то напевала себе под нос. Не советский марш, а какую-то легкую, джазовую мелодию, которую они слышали по радио на прошлой неделе.

Владимир остановился в дверях, прислонившись к косяку. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается горячая волна благодарности. Альберт, живший в его памяти, знал много женщин. Красивых, умных, современных. Но ни одна из них не умела создавать *это*. Эту атмосферу, в которой хочется раствориться без остатка.

Алина почувствовала его взгляд. Обернулась. В руках у неё была лопатка, с которой капало масло.

— Проснулись, сони? — улыбнулась она. — А я уже вторую партию сырников дожариваю.

— Ты волшебница, Алина, — сказал он, подходя и целуя её в висок. — Как ты всё успеваешь?

— Секрет фирмы, товарищ режиссёр. Садись. Кофе готов. Настоящий, в зернах, Степан вчера достал где-то по своим каналам.

Завтрак в то утро растянулся на час. Они ели горячие сырники со сметаной и домашним вареньем (тем самым, августовским, из ягод, собранных на даче). Юра, перемазанный сметаной, рассказывал какой-то невероятный сон про летающего кота. Ваня, прибежавший из своей комнаты уже умытый и причесанный (школьная привычка), деловито намазывал масло на булку.