— Ну и пусть, — жестко сказала Аля, гладя его по спине. — Пусть маги. Главное — живые. Ты спас нас, Володя. Опять спас.

— Надолго ли?

— На наш век хватит. Пойдем. Я ванну нагрела. Тебе надо смыть этот… дворец.

Владимир прошел в спальню. Юра спал, раскинувшись в кроватке. Ваня (он ночевал у них) сопел на раскладушке.

Владимир посмотрел на детей. Потом подошел к окну.

За стеклом занимался новый день. День, в котором его фильм назовут шедевром, а его самого — главным певцом имперского величия.

Он, человек из будущего, знающий, что через два года этот колосс на глиняных ногах пошатнется, а через сорок — рухнет, чувствовал странную смесь гордости и отвращения.

Он создал миф. Красивый, мощный, вдохновляющий миф. Этот миф переживет и Сталина, и Берию, и саму империю. Люди будут смотреть «Врата Царьграда» и верить, что они потомки великих воинов. И, возможно, эта вера сделает их лучше.

— Володя, иди, — позвала Аля из ванной. — Вода остынет.

Он скинул пиджак, пропахший Кремлем.

— Иду.

Он знал одно: в эту ночь он выиграл время. Самый ценный ресурс во вселенной. Время любить, время растить детей, время просто быть. А щит на воротах Царьграда… пусть висит. Пока он висит, за ним можно жить.

Март 1952 года ворвался в Москву не капелью и солнцем, а снежной бурей, которая за одну ночь укрыла город белыми сугробами, словно пытаясь очистить его перед главным событием весны. Но никакой снегопад не мог остудить тот жар, который охватил столицу.

В городе царило безумие, сравнимое разве что с премьерой «Чапаева» в тридцатых.

У кинотеатра «Ударник», знаменитого конструктивистского корабля на набережной, с самого утра дежурила конная милиция. Очередь за билетами змеилась по мосту, уходила куда-то к Кремлю, терялась в переулках. Люди стояли часами на ветру, греясь в подъездах, перекликаясь, отмечаясь в списках на ладонях химическим карандашом.

Все хотели увидеть Чудо.

Слухи о фильме «Врата Царьграда» расползлись по Москве задолго до премьеры. Говорили, что там корабли летают по воздуху. Что Сталин плакал на просмотре. Что бюджет картины превысил бюджет средней республики.

Вечером, когда зажглись огни и фасад «Ударника» вспыхнул иллюминацией, к входу начали подъезжать черные правительственные лимузины. Выходили министры, генералы в папахах, народные артистки в трофейных мехах.

Владимир Леманский стоял в директорской ложе, скрытый бархатной портьерой. Он смотрел на заполненный до отказа зал, на этот гудящий человеческий улей, и чувствовал странную, холодную пустоту.

Рядом стояла Аля. На ней было новое платье из темно-синего бархата и нитка жемчуга — подарок Владимира с первого гонорара. Она сжимала его руку так сильно, что ногти впивались в кожу.

— Боишься? — тихо спросил он.

— Нет, — она покачала головой. — Я горжусь. Посмотри на них, Володя. Они пришли не на заседание. Они пришли за сказкой. И ты её им дал.

Свет в зале медленно погас. Тяжелый занавес пополз в стороны.

Экран ожил.

С первых же аккордов увертюры, мощной, трубной, тревожной, зал замер. А когда пошли первые кадры — шторм, снятый так, что брызги, казалось, летели в зрителей, — по рядам пронесся единый вздох.

Владимир не смотрел на экран. Он знал каждый кадр, каждую склейку, каждый децибел звука. Он смотрел на лица.

В бледном отсвете экрана лица людей менялись. Уходила усталость, уходила серость будней, страх перед завтрашним днем. Оставался детский, чистый восторг. Они верили. Они верили, что это их предки идут по морю. Что это их сила ломает волны.

Кульминация — сцена с кораблями на колесах — вызвала эффект разорвавшейся бомбы. Кто-то в партере вскрикнул. Люди привставали с мест. Это было невозможно, но это было реально. Танковая мощь, замаскированная под древнюю удаль, била по нервам безотказно.

А потом был финал. Щит.

Когда Симонов-Олег поднял молот и ударил по воротам Царьграда, в зале стояла такая тишина, что слышно было, как работает проектор.

*БАМ.*

Удар молота совпал с ударом сердец тысячи людей.

*БАМ.*

Титры пошли под оглушительную, неистовую овацию. Люди не просто хлопали. Они вставали. Они кричали. Мужчины вытирали слезы, не стесняясь. Это был катарсис нации, которая победила в самой страшной войне, но так и не наелась победой досыта. Им нужно было подтверждение их величия, и Леманский дал им его — красивое, глянцевое, безупречное.

— Выходи, — толкнул его в бок директор кинотеатра. — Владимир Игоревич, народ требует!

— Нет, — Владимир отступил в тень. — Пусть выходят актеры. Симонов пусть выходит. Это их праздник.

— Ты сумасшедший! Это твой триумф!

— Мой триумф — это то, что они сейчас не думают о ценах на масло. Иди, зови Симонова.

Он так и не вышел на сцену. Он стоял за кулисами, слушая, как ревет зал, скандируя: «Сла-ва! Сла-ва!», и думал о том, что медные трубы — это самый коварный инструмент. Они могут оглушить, а могут и похоронить под своей тяжестью.

Утро следующего дня началось с голоса Левитана.

Владимир сидел на кухне квартиры на Покровке, пил чай и курил. Аля жарила сырники. Радиоточка на стене, обычно бормочущая что-то про надои, вдруг откашлялась знаменитым баритоном.

— Внимание! Говорит Москва! Постановление Совета Министров СССР «О присуждении Сталинских премий за выдающиеся работы в области литературы и искусства за 1951 год»…

Аля замерла со сковородкой в руке. Владимир отложил газету.

Левитан читал список долго, с чувством, расставляя акценты на каждой фамилии.

— … Премия первой степени в размере ста тысяч рублей присуждается: Леманскому Владимиру Игоревичу, кинорежиссеру, за цветной художественный фильм «Врата Царьграда»…

Аля выронила лопатку.

— … Премия второй степени в размере пятидесяти тысяч рублей присуждается: Кривошееву Степану Ильичу, главному оператору…

Дальше шли фамилии художника-постановщика, композитора, Симонова…

Владимир выдохнул дым. Сто тысяч. Огромные деньги. Стоимость десяти хороших автомобилей или половины дачи. Но дело было не в деньгах. Сталинская премия первой степени — это была высшая степень защиты. Лауреата нельзя арестовать без личной санкции Вождя.

— Поздравляю, товарищ лауреат, — тихо сказала Аля, подходя к нему. — Теперь ты официально признанный гений.