— Теперь я официально признанная мишень, Аль. Но бронированная.

В этот момент во дворе раздался громкий, протяжный гудок. Не обычный, резкий клаксон «Победы», а солидный, басовитый, бархатный сигнал.

Владимир подошел к окну.

Весь двор, обычно занятый бельем на веревках и играющими детьми, сейчас замер. Посреди грязного мартовского снега стоял автомобиль.

Он был огромным. Черным. Лакированным. С обилием хрома, который сиял на солнце, слепя глаза.

ГАЗ-12 «ЗИМ». Мечта. Космолет. Машина, которая полагалась только министрам, секретарям обкомов и академикам. У неё было три ряда сидений, шестицилиндровый двигатель и плавность хода океанского лайнера.

Возле машины стоял шофер в фуражке и вытирал тряпочкой и без того идеальное крыло.

— Это… нам? — спросила Аля, выглядывая из-за плеча мужа.

— Нам. Вместе с премией выдали ордер. Вне очереди.

— Господи, Володя… Куда мы на такой? В булочную?

— В Крым, Аль. В Крым. На ней хоть на край света можно. У неё подвеска мягкая, тебя укачивать не будет. И Юрке спать удобно — там диван сзади.

Они спустились вниз. Соседи, высыпавшие во двор, расступались перед ними с боязливым уважением. Баба Нюра, вечно ворчащая, теперь кланялась: «Здрасьте, Владимир Игоревич, с праздничком вас».

Владимир подошел к машине. Провел рукой по холодному, гладкому металлу капота.

Это был символ. Символ того, что система приняла его, переварила и вознесла. Альберт, живший внутри, усмехнулся: «Неплохо для попаданца. В будущем такой раритет стоил бы миллионы. А здесь это просто средство передвижения… очень статусное средство».

Он открыл тяжелую дверь. Салон пах дорогой шерстью, кожей и новым пластиком.

— Прошу, — он подал руку Але.

Она села, утонув в мягком диване.

— Как в карете… — прошептала она.

— Лучше. Садись, Степа! — крикнул Владимир другу, который вышел из подъезда, ошалело глядя на чудо техники. — Твой экипаж. Ты теперь главный механик.

Степан, тоже ставший лауреатом, подошел, пнул колесо (с уважением).

— Зверь-машина. Гидромуфта есть?

— Есть, Степа. Всё есть. Заводи. Поедем премию получать.

Банкет в ресторане «Метрополь» был апофеозом сталинского гламура.

Огромный зал с витражным куполом, фонтан в центре, столы, ломящиеся от деликатесов. Черная икра в ледяных вазах, осетрина, поросята с хреном, рябчики, французский коньяк и советское шампанское.

Здесь собралась вся элита. Писатели, генералы, авиаконструкторы, балерины.

Владимир сидел за центральным столом, по правую руку от министра кинематографии Большакова. На лацкане его пиджака сиял золотой значок лауреата и орден Трудового Красного Знамени, который ему вручили в Кремле час назад.

Большаков, раскрасневшийся от коньяка, встал, постучал вилкой по бокалу. Зал затих.

— Товарищи! — начал министр. — Сегодня мы чествуем человека, который совершил невозможное. Владимир Леманский не просто снял фильм. Он прозрел века! Он показал нам, как билось сердце Руси! Он доказал, что советское киноискусство способно решать задачи планетарного масштаба!

Аплодисменты. Крики «Ура!».

— Предлагаю тост! — провозгласил Большаков. — За нового классика! За нашего Эйзенштейна эпохи атомного века! За Владимира Леманского!

Все встали. Сотни глаз смотрели на него. Кто-то с восхищением, кто-то с завистью (а зависти было много, густой, липкой).

Владимир медленно поднялся. Он держал бокал с минеральной водой (пить сегодня было нельзя — нужно было сохранять ясность ума).

Он выдержал паузу. Обвел взглядом зал. Увидел Пырьева, который хмуро жевал балык. Увидел Александрова, который улыбался своей голливудской улыбкой.

— Товарищи, — начал Владимир тихо, так, что всем пришлось прислушиваться. — Спасибо за высокие слова. Но я должен поправить товарища министра.

В зале повисло напряжение. Поправлять министра на банкете?

— Я не классик. И уж точно не Эйзенштейн. Я — ремесленник.

Шепоток прошел по рядам.

— Да, ремесленник. Кино — это завод. Это стройка. Один человек здесь ничего не стоит. Что бы я сделал без моего оператора Степана Кривошеева, который горел в танке, снимая атаку? Что бы я сделал без художников, без осветителей, без плотников, которые строили ладьи?

Он посмотрел на Степана, сидевшего за соседним столом. Тот смущенно опустил глаза.

— Моя заслуга лишь в том, что я сумел организовать их труд. И, конечно, в том, что я внимательно слушал советы товарища Сталина.

При упоминании Вождя зал встал по стойке смирно.

— Именно мудрость Иосифа Виссарионовича направила нас. Он подсказал верный вектор. Он — истинный автор этой победы. А я… я просто держал камеру. Я солдат партии на культурном фронте. И награду эту я принимаю как аванс. Как приказ работать еще лучше. За великий советский народ!

— Ура! — рявкнул зал, и напряжение разрядилось звоном бокалов.

Большаков наклонился к Владимиру, довольно улыбаясь.

— Молодец, Володя. Правильно сказал. Скромность украшает большевика. И безопасно это. Не дразни гусей.

— Я знаю, Иван Григорьевич. Высота — дело такое. Голова кружится.

В разгар банкета Большаков отвел Владимира в сторону, в курительную комнату с мягкими диванами и пальмами в кадках.

— Слушай, Леманский. Есть разговор. Серьезный.

Министр закурил, предложил папиросу Владимиру.

— Тут наверху мнение есть… Тебе тесно в режиссерском кресле. Ты мыслишь масштабно. Государственно.

— К чему вы клоните?

— Есть место. Моего зама по художественному вещанию. Или, если хочешь, возглавишь Секцию художественного кино всего Союза. Кабинет, секретари, вертушка, паек кремлевский. Будешь определять политику. Решать, кому снимать, а кому на полку. Власть, Володя. Реальная власть.

Владимир затянулся. Предложение было соблазнительным. И смертельно опасным.

Чиновников снимали, сажали и расстреливали куда чаще, чем художников. Чиновник отвечает за всё. Художник — только за себя.

К тому же, Альберт знал: грядет 1953 год. После смерти Сталина начнется грызня за власть. Полетят головы бериевских и маленковских ставленников. Если он влезет в эту систему сейчас — его раздавят жернова перестройки.