— Я.

— Вам пакет. Из Москвы. Распишитесь.

Музыка и смех в комнате смолкли мгновенно. Все смотрели на пакет с сургучной печатью как на бомбу.

Владимир расписался. Вскрыл конверт. Внутри лежал официальный бланк.

«Срочно. Вызываетесь в ЦК ВКП(б) для доклада о проделанной работе. Вылет спецбортом 12 февраля. При себе иметь все материалы по фильму „Берлинская симфония“».

— Что там, Володя? — тихо спросил Степан.

Леманский поднял глаза.

— Меня вызывают в Москву. Одного.

— Это плохо? — спросила Хильда, прижимая руки к груди.

— Не знаю, — соврал Владимир. Он знал. Это было очень плохо. 1948 год уже наступил. И он требовал жертв.

Он посмотрел на свою команду. На Степана, на Рогова, на Хильду с Гансом, на Балке и Грету.

— Слушайте меня, — сказал он твердо. — Фильм готов. Негатив — у Степана. Степа, головой отвечаешь. Сделай копию. Спрячь. Оригинал я повезу. Если… если я не вернусь, вы должны закончить звук и выпустить картину. Любой ценой.

— Ты вернешься, — сказал Степан, шагнув к нему. — Мы тебя ждать будем. Тут.

— Я вернусь, — пообещал Владимир, хотя Альберт внутри него шептал: «Шансов мало». — Я обязательно вернусь. У нас еще премьера впереди.

Он взял свою изумрудную лампу со стола.

— Лампу я оставлю здесь. Пока она горит — я с вами.

Он поставил лампу на подоконник и включил её. Зеленый свет озарил комнату, лица друзей и холодный берлинский вечер за окном. Маяк был зажжен. Теперь предстояло пройти через шторм.

Самолет Ли-2, на борту которого Владимир Игоревич Леманский был единственным гражданским пассажиром среди офицеров фельдсвязи и угрюмых людей с плоскими кожаными портфелями, коснулся бетонной полосы аэродрома Внуково в серых, липких сумерках. Если Берлин встречал его запахом гари, мокрой штукатурки и тревожной свободы, то Москва пахла угольным дымом, неэтилированным бензином и морозной, колючей государственностью.

Это был совсем другой холод. В Германии холод был физическим, понятным, пробирающим до костей из-за отсутствия угля и разбитых окон. Здесь, в столице победившей империи, холод казался метафизическим. Он исходил от гранитных набережных, от монументальных сталинских высоток, которые только начинали расти из земли, подобно зубам дракона, от черных правительственных «ЗиСов», скользящих по Кутузовскому проспекту, как глубоководные хищники.

У трапа Владимира встретили. Не жена с цветами, а неприметный человек в добротном драповом пальто и фетровой шляпе, надвинутой на глаза.

— Товарищ Леманский? — спросил он негромко, не вынимая рук из карманов, но сканируя лицо прибывшего цепким взглядом. — Прошу в машину.

Они ехали молча. Водитель, отделенный стеклянной перегородкой, казался частью механизма автомобиля. За окном проплывала Москва сорок восьмого года. Город, который уже восстановил лепнину на фасадах, зажег фонари и витрины «Гастрономов», но при этом словно затаил дыхание. Альберт, живущий внутри Владимира, знал, что это за тишина. Это было затишье перед новой бурей. В кабинетах на Лубянке и Старой площади уже составлялись списки «безродных космополитов», уже точились карандаши для разгромных статей в «Правде», а композиторов Шостаковича и Прокофьева уже готовили к публичной порке за «формализм».

Машина остановилась не у дома на Покровке, а у монументального входа в гостиницу «Москва».

— Ваш номер четыреста двенадцать, — сказал провожатый, протягивая ключ с массивной бронзовой биркой. — Отдыхайте. Настоятельно рекомендуем из гостиницы не выходить. Ждите звонка. Вас вызовут.

Владимир стоял в центре роскошного номера с высокими потолками, тяжелыми бархатными шторами и графином на столе, накрытым белой салфеткой. Он чувствовал себя космонавтом, вернувшимся на Землю, но попавшим не в объятия родных, а в карантинный бокс. Он подошел к окну. Внизу, под зубчатыми стенами Кремля, текла жизнь. Маленькие фигурки людей спешили по делам, не зная, что время снова сгущается, превращаясь в бетон.

Он не мог просто сидеть и ждать. Где-то там, совсем рядом, была его квартира на Покровке. Его настоящая жизнь, его якорь, ради которого он, собственно, и затеял всю эту рискованную игру с историей.

Владимир подошел к телефону. Снял тяжелую эбонитовую трубку. Гудок был длинным, уверенным, властным. Он набрал номер, который помнил не памятью Альберта, а памятью сердца Леманского.

— Алло? — голос Али был таким родным, близким и одновременно испуганным, что у Владимира перехватило дыхание.

— Аля, это я. Я в Москве.

На том конце провода повисла пауза. Потом послышался судорожный вздох, похожий на всхлип, и какой-то тихий, воркующий звук на заднем плане.

— Володя… Ты… Тебя отпустили?

— Я в командировке. В гостинице «Москва». Мне велели ждать, но я не могу. Я сейчас приеду. Плевать на запреты. Жди.

Он бросил трубку, накинул пальто, сунул в карман игрушечный немецкий паровозик, который вез для сына, и вышел в коридор. Дежурная по этажу, строгая дама с высокой прической, похожей на башню, проводила его подозрительным взглядом, но останавливать не стала. Видимо, жесткой инструкции «не выпускать» не было, была лишь «рекомендация».

Москва оглушила его шумом трамваев и людским говором. Он поймал такси — старенькую «Эмку» с шашечками — и назвал адрес.

Покровка. Старый, солидный доходный дом, где Союзу кинематографистов выделили несколько квартир. Здесь пахло не щами и керосином, как в коммуналках, а натертым паркетом и пылью старых ковров. Лифт не работал, и Владимир взлетел на третий этаж пешком, перепрыгивая через ступеньки.

Он нажал кнопку звонка. За дверью послышались торопливые шаги — легкие, быстрые.

Дверь открылась.

Аля стояла на пороге, прижимая к груди сверток из фланелевого одеяла. Она была бледной, домашней, в простом платье, но ее глаза сияли тем светом, который нельзя подделать и который не купишь ни за какие пайки.

— Володя!

Она не могла броситься ему на шею, потому что руки были заняты самым драгоценным грузом. Владимир шагнул через порог, захлопнул дверь ногой и обнял их обоих — жену и маленький теплый кокон.

— Ты живой… Ты настоящий… — шептала она, уткнувшись лицом в лацкан его пальто. От нее пахло молоком и детской присыпкой. — Я так боялась. Связь такая плохая…

Из одеяла раздалось требовательное кряхтение, а потом недовольный писк.

— Тише, тише, Юрочка, — заворковала Аля, слегка покачивая сверток. — Папа приехал. Папа вернулся.