— Женой моей будь. Сейчас. Прямо здесь. Я тебя не оставлю. Не могу я тебя здесь оставить, в этих руинах, понимаешь? Пропадешь ты тут. Или я там пропаду без тебя.

Он говорил быстро, сбивчиво, глотая слова, что было совсем на него не похоже.

— Собирайся. Бери Ганса. Бери вещи, какие есть. В кузов полезайте. Я вас увезу. В Москву. У меня комната есть. Не хоромы, конечно, в бараке, но теплая. Печка есть. Я работаю много, прокормимся. Ганса в школу отдам. Он смышленый, он быстро выучится.

Он повернулся к мальчику.

— Ганс! Тащи свой паровоз! Едем! С батей едем!

Ганс, ничего не понимая, но чувствуя решимость взрослого друга, радостно взвизгнул и сделал шаг вперед.

— Степа! — к ним подбежал Рогов, бледный как полотно. — Ты что творишь⁈ Ты белены объелся? Какой «едем»? Это граждане Германии! Оккупированная зона! Ты понимаешь, что это трибунал? Тебя на границе расстреляют, и их вместе с тобой!

— Не расстреляют! — орал Степан, и глаза его налились кровью. — Я фронтовик! Я кровь проливал! Имею я право одну бабу с ребенком спасти⁈ Имею! Володя! — он обернулся к режиссёру. — Володя, скажи им! Ты же в ЦК был! У тебя мандат! Впиши их в список! Скажи, что это… реквизит! Консультанты! Что угодно скажи!

Владимир стоял, чувствуя, как сердце сжимается от боли. Он видел перед собой не пьяную выходку, а акт высшего отчаяния и высшей любви. Степан готов был пойти под трибунал, лишь бы не разжимать рук.

— Степа… — тихо начал Владимир. — Гриша прав. Я не могу их вписать. Граница закрыта. Нас проверяют по спискам. Если мы их возьмем — нас всех арестуют в Бресте. И Хильду посадят.

Степан замер. Он смотрел на Владимира, потом на Рогова, потом на испуганных солдат. Его грудь ходила ходуном.

— Значит… никак? — спросил он, и голос его упал до шепота. — Значит, бросить? Как собаку?

Хильда, которая до этого стояла как соляной столб, вдруг ожила. Она мягко высвободила свои плечи из его рук, но тут же взяла его огромные ладони в свои.

— Степан, — сказала она твердо, глядя ему прямо в глаза. — Посмотри на меня.

Он посмотрел. В его взгляде была такая тоска, что выть хотелось.

— Ты не бросаешь меня, — сказала она. — Ты спас меня. Ты уже спас. Ты позвал меня. Ты, русский солдат, позвал немку замуж перед всеми. Это… это для меня дороже, чем поездка в Москву.

— Но я хочу быть с тобой, — упрямо мотнул головой Степан. — Я люблю тебя, дура! И пацана твоего люблю!

— И я тебя люблю, русский медведь, — она улыбнулась сквозь слезы, которые наконец прорвались и текли по ее щекам. — И поэтому я тебя не пущу под трибунал. Ты должен ехать.

— Я вернусь, — сказал он. Это прозвучало не как обещание, а как клятва. — Слышишь? Я землю грызть буду, я дойду до маршала, до самого Сталина, но я выбью разрешение. Я приеду за вами.

— Мы будем ждать, — кивнула она. — Сколько надо, столько и будем.

Степан рывком притянул её к себе. Поцеловал — жадно, отчаянно, не стесняясь никого. Это был поцелуй на краю пропасти.

Потом он оторвался от неё, подхватил на руки Ганса, подбросил его в воздух.

— Расти, сын. Береги мать. Я приеду — проверю. Паровоз не сломай.

— Я буду ждать, папа Степа! — крикнул Ганс.

Степан поставил мальчика на землю. Резко развернулся, не глядя больше ни на кого, подбежал к грузовику, закинул ногу на борт и одним рывком перемахнул в кузов.

— Поехали! — заорал он, ударив кулаком по кабине. — Гони, пока я не передумал!

Машина рыкнула, выпустила клуб сизого дыма и тронулась.

Владимир сел в «Виллис» рядом с Роговым. Он оглянулся.

Хильда и Ганс стояли у ворот. Женщина в мужском пальто и мальчик с паровозом. Они махали руками. А в кузове грузовика стоял огромный Степан, держась за брезент, и смотрел на них, пока поворот дороги не скрыл их из виду.

— Ничего, — сказал Рогов, вытирая потный лоб. — Ничего. Обойдется. Время лечит.

— Не лечит оно, Гриша, — ответил Владимир, глядя на пустую дорогу. — Но иногда оно дает шанс.

Он знал, что впереди блокада Берлина. Знал, что «железный занавес» рухнет с лязгом. Но он также знал, что Степан — человек, который может пройти сквозь стены. И если он сказал «вернусь» — значит, истории придется подвинуться.

Граница между двумя мирами пролегала не по линии на карте и не по шлагбауму, окрашенному в красно-зеленую полоску. Она ощущалась физически, всем телом, когда состав, везущий их из Берлина, остановился в Бресте.

Была глубокая ночь. Низкое небо висело над путями, освещенное мертвенным светом прожекторов. Вагоны вздрогнули и замерли. Снаружи, в лязге металла и шипении пара, началась главная процедура возвращения — смена колеи. Европа жила на узкой колее, Россия — на широкой. Чтобы вернуться домой, нужно было переставить ноги, расширить шаг, изменить саму геометрию движения.

Владимир Игоревич Леманский лежал на верхней полке купе, слушая, как снаружи, под днищем вагона, стучат молотки и скрипят домкраты. Вагон медленно, рывками, начал подниматься в воздух. Это было странное чувство невесомости и беспомощности — ты висишь в пустоте, оторванный от земли, пока рабочие меняют твою основу.

Внизу, за столиком, сидел Степан. Он не спал и не лежал. Он сидел, уставившись в черное окно, в котором отражалось только его собственное лицо и тусклая лампочка купе. Перед ним стоял стакан с водкой и кусок черного хлеба. Степан не пил, он просто смотрел.

— Степа, — тихо позвал Владимир. — Ложись. Часа два провозятся.

Степан не шелохнулся.

— Не можется, Володя. Кости ломит. Как будто мне ноги выкручивают, а не вагону.

Леманский спустился вниз. Сел напротив. Он видел, что с другом творится неладное. В Берлине, на той прощальной площади, Степан выплеснул всё, что накопилось. А теперь наступило похмелье. Не алкогольное — душевное. Осознание того, что каждый оборот колеса отдаляет его от Хильды и Ганса на километры, которые могут стать непреодолимыми.

Дверь купе с треском отъехала в сторону. На пороге стоял молодой лейтенант погранвойск в сопровождении двух солдат. Фуражка сдвинута на затылок, лицо усталое, но глаза цепкие, ищущие.

— Документы. Оружие, валюта, запрещенная литература?

Владимир протянул паспорта и командировочные удостоверения. Лейтенант долго изучал их, сверяя фотографии.

— Киношники… — протянул он, возвращая документы. — Из Берлина, значит. Трофеи везем? Ковры, сервизы?

— Реквизит и отснятый материал, — сухо ответил Владимир. — Всё согласно описи.