Она тяжело дышала, хватая ртом воздух. Слезы текли по ее щекам, размазывая сажу.

— Этот звук… — прошептал она. — Он как тогда. Когда они закрыли двери вагонов.

— Я знаю, — Володя говорил быстро, уверенно, используя все, что знал о психологии из своего будущего. — Послушай меня, Хильда. Это больно. Это страшно. Но ты не должна это прятать. Не запихивай это внутрь. Отдай это камере.

— Я не могу… Я не могу играть.

— Не играй. Проживи это еще раз, но теперь — чтобы отпустить. Этот поезд никого не увозит на смерть. Он уходит пустым. Ты провожаешь не людей. Ты провожаешь свой страх. Посади свой страх в этот вагон и пусть он катится к черту. Ты поняла?

Она смотрела на него, и постепенно в ее глазах возвращался разум.

— Посадить страх в вагон… — повторила она.

— Да. Представь, что в этом поезде уезжает вся эта боль. И ты остаешься на перроне чистой. Свободной. Ты сможешь?

Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох. Потом кивнула.

— Да. Я попробую.

Леманский вывел ее обратно на свет.

— Всем готовность! — крикнул он. — Дубль два. Полная тишина на площадке. Шульц, гудок по моей команде, короткий. Дыма больше! Степан, держи фокус на глазах.

Хильда встала на точку. Она выпрямилась. Теперь в ней не было истерики. Была концентрация канатоходца перед прыжком над бездной.

— Мотор!

Паровоз снова окутался паром. Шульц дал гудок — на этот раз мягче, прощальнее.

Поезд дернулся. Огромные колеса медленно, с лязгом, провернулись. Раз. Два. Поршни выдохнули пар.

Хильда пошла. Она шла сквозь клубы белого тумана, словно сквозь облака. Она не плакала. Она смотрела на уходящий вагон с таким выражением лица, которое невозможно сыграть по системе Станиславского. Это было лицо человека, который хоронит свое прошлое, но не себя.

Она ускорила шаг. Потом остановилась. Поезд набирал ход, растворяясь в серой мгле. Красный огонек на последнем вагоне мигнул и исчез.

Хильда стояла одна посреди огромного пустого вокзала. Ветер трепал полы ее пальто.

— Снято! — прошептал режиссёр, боясь спугнуть момент.

Степан опустил камеру. Он был мокрым от пота, хотя на улице был мороз.

— Володя… — выдохнул он. — Ты это видел?

Полковник Зарецкий стоял у своей машины. Он не сказал ни слова. Просто надел фуражку, сел в автомобиль и уехал. Даже его идеологическая броня дала трещину перед этой правдой.

Вечером, когда все вернулись на виллу, царила атмосфера, похожая на ту, что бывает после тяжелого боя, в котором все выжили. Все были измотаны, перепачканы угольной пылью, но в глазах светилось счастье.

В кухне грели воду. Горячей воды на всех не хватало, грели ведрами на плите. Хильда отмывала Ганса в большом цинковом тазу. Мальчишка смеялся, когда мать терла ему спину мочалкой.

Леманский стоял в дверях, наблюдая за этой сценой. Он видел, как Хильда, смыв с себя грим и сажу, снова стала просто матерью. Красивой, усталой, живой.

Она поймала его взгляд.

— Спасибо, — сказала она одними губами.

— За что? — так же беззвучно спросил он.

— За то, что не дали мне убежать.

В этот момент в холле зазвонил телефон. Резкий, требовательный звонок междугородней связи.

Рогов снял трубку.

— Алло? Да! Москва? Соединяйте! Владимир Игоревич, тебя! Жена!

Владимир бросился к аппарату. Сердце заколотилось. Аля звонила редко, связь была плохой.

— Аля? Родная?

Сквозь треск и шум эфира пробился далекий, любимый голос.

— Володя… Ты слышишь меня?

— Слышу! Как ты? Как Юра?

— Юра хорошо. Растет. Володя… — голос Али дрогнул. — Я должна тебе сказать. Здесь… здесь все меняется. Вчера закрыли театр Таирова. В газетах пишут страшные статьи про «безродных космополитов».

Леманский сжал трубку так, что побелели пальцы. Он знал. Альберт помнил. 1948 год надвигался. Ждановщина. Борьба с «низкопоклонством перед Западом».

— Тебя это касается? — спросил он быстро.

— Пока нет. Но Костю, помнишь, художника, его уже вызывали. Володя, будь осторожен. Твой фильм… Если он будет слишком «немецким», они могут…

— Я понял, Аля. Не бойся. Мы здесь. Мы далеко.

— Возвращайся скорее. Мне страшно без тебя.

— Я скоро. Мы уже сняли главное. Я люблю тебя.

Связь оборвалась. В трубке запищали короткие гудки.

Владимир Игоревич медленно положил трубку на рычаг. Радость от удачного дня улетучилась. Холод из будущего, о котором он знал, начинал просачиваться в настоящее. Железный занавес опускался, и лязг его петель был громче, чем гудок паровоза.

Он вернулся в кухню. Там было тепло, пахло мылом и хлебом. Степан что-то рассказывал Гансу, Хильда улыбалась. Они не знали. Они жили в моменте.

«Я должен защитить этот фильм, — подумал Леманский. — И я должен защитить их. Чего бы мне это ни стоило».

Он подошел к столу, налил себе полстакана водки и выпил залпом, не закусывая. Горечь обожгла горло, но холод внутри не ушел.

— Что случилось, Володя? — спросил Степан, увидев его лицо.

— Ничего, Степа. Просто… просто соскучился.

Он не мог сказать им правду. Правда была слишком тяжелой ношей, чтобы взваливать ее на плечи людей, которые только что научились улыбаться.

Утро на вилле в Бабельсберге началось не с привычного скрипа половиц или отдаленного гула моторов, а с запаха. Это был аромат, настолько чуждый Берлину сорок седьмого года, что Владимир Игоревич Леманский, проснувшись, несколько секунд лежал с закрытыми глазами, пытаясь понять, не снится ли ему кондитерская на Тверской или бабушкина кухня. Пахло ванилью. Настоящей, сладкой, дурманящей ванилью, смешанной с теплым духом дрожжевого теста и чем-то мясным, пряным.

Режиссёр откинул тяжелое шерстяное одеяло и сел на кровати. В комнате было свежо — за ночь дом остыл, но солнечный луч, пробившийся сквозь шторы, был по-весеннему ярким. Январская хмарь, висевшая над городом неделю, наконец отступила, уступив место морозной ясности.

Спустившись вниз, Леманский обнаружил на кухне картину, достойную кисти голландских мастеров, если бы те писали соцреализм. В центре композиции, за огромным, посыпанным мукой столом, восседал Ганс. Мальчишка, чье лицо еще вчера было перемазано угольной пылью, теперь был белым от муки. На носу у него красовалось белое пятно, а глаза сияли азартом. Рядом с ним, засучив рукава гимнастерки до локтей, стоял монументальный Степан.