— Не так, боец, — наставлял оператор, держа в огромной ладони крохотный кружок теста. — Ты его не души, ты его лепи. Нежно, но уверенно. Края защипывай так, чтобы ни одна молекула фарша не убежала. Это тебе не кирпичи класть, это стратегия. Пельмень — он герметичность любит.

— Герметичность, — серьезно повторил Ганс сложное русское слово, стараясь скопировать движения Степана.

На другом конце стола хозяйничала Марта, костюмерша. Эта полная, уютная женщина, которая обычно ворчала на складки в костюмах, сейчас была в своей стихии. Она раскатывала тончайшее, прозрачное тесто для штруделя.

— Доброе утро, Владимир Игоревич! — прогудел Рогов, который стоял у плиты и следил за кипящей водой в огромной кастрюле. — А мы тут, понимаешь, решили устроить день кулинарной дружбы. Я раздобыл муку и немного мяса у интендантов, а фрау Марта принесла заветный пакетик ванилина. Хранила его всю войну в медальоне, представляешь?

— Доброе утро, — улыбнулся Владимир, чувствуя, как отступает напряжение последних дней. — Я смотрю, у вас тут цех открылся.

— Интернациональная кухня, — гордо заявил Степан. — Мы их учим сибирские пельмени лепить, а они нас — яблочный штрудель крутить. Ганс, смотри, у тебя «ухо» разлепилось. Брак в производстве!

В этот момент дверь, ведущая из холла, открылась, и на пороге появилась Хильда.

Разговоры на кухне смолкли. Даже Рогов перестал греметь половником.

Она была в платье. В простом, темно-синем шерстяном платье с белым воротничком, которое Марта нашла в костюмерных запасах студии. Оно было скромным, даже строгим, но после мужского пальто и грубых ботинок, в которых группа привыкла её видеть, Хильда казалась преображенной. Ткань мягко облегала фигуру, подчеркивая тонкую талию. Волосы она убрала в аккуратный узел, открыв шею.

Она замерла под их взглядами, смущенно теребя пуговицу на манжете.

— Марта сказала… Марта сказала, что для следующей сцены нужно платье, — тихо произнесла она, словно оправдываясь. — Я просто примерила.

— Ох, — только и смог выдать Степан, забыв про свой «стратегический» пельмень.

Владимир шагнул к ней.

— Тебе очень идет, Хильда. Ты… ты просто красавица.

Её щеки тронул легкий румянец — впервые Леманский видел на этом бледном лице краски жизни, а не лихорадку голода.

— Правда? — она посмотрела на сына. — Ганс, как я тебе?

Мальчишка спрыгнул со стула, подбежал к матери и уткнулся носом ей в живот, стараясь не испачкать платье мучными руками.

— Ты как мама, — сказал он. — Как раньше. До войны.

Завтрак затянулся на два часа. Это был пир. Пельмени, сваренные в подсоленной воде с лавровым листом, поедались с невероятной скоростью. Немцы сначала с опаской пробовали странные русские «равиоли», но, распробовав сочную начинку, просили добавки. А потом был штрудель — горячий, тающий во рту, с ароматом той самой сбереженной ванили.

— Знаете, — сказал Рогов, откидываясь на спинку стула и расстегивая верхнюю пуговицу кителя. — Если бы политики ели пельмени и штрудель за одним столом, они бы, может, и воевать перестали. Невозможно хотеть убивать, когда ты сыт и пахнешь корицей.

— Это и есть наша задача, Гриша, — кивнул Владимир, глядя, как Хильда вытирает сыну лицо салфеткой. — Показать миру, что запах корицы важнее запаха пороха.

После полудня группа выехала на съемки. Настроение было приподнятым, солнечным, под стать погоде. Но Леманский знал, что ему нужен другой свет. Ему нужен был «синий час» — короткий промежуток времени после заката, когда город погружается в сумерки, а искусственный свет становится теплым и уютным.

Они нашли уцелевшую трамвайную ветку на окраине Панкова. Здесь, среди относительно целых липовых аллей, ходил старый желтый трамвай с деревянными скамейками внутри.

— Задача такая, — объяснял режиссёр Степану, пока Краус и осветители крепили небольшие приборы внутри вагона. — Мы снимаем движение. Трамвай — это ковчег. Вокруг холод, синева, руины тонут в темноте. А внутри — теплый, желтый, электрический рай. Мы не показываем разрушения. Мы показываем, как трамвай плывет сквозь них.

— Понял, Володя, — кивнул оператор. — Буду снимать через стекло. Пусть бликует. Пусть город будет размытым пятном. Главное — лица внутри.

Массовку на этот раз подбирали особенно тщательно. Владимир попросил найти влюбленных. Настоящих. Тех, кто нашел друг друга в этом хаосе. И они нашлись — молодой солдат, потерявший руку, и девушка-медсестра. И еще пожилая пара, которая держалась за руки так, словно боялась потеряться в толпе.

Хильда и Ганс тоже были здесь. Хильда в своем синем платье сидела у окна. Ганс, гордый оказанным доверием, держал хлопушку. На ней мелом было написано: «Сцена 42. Желтый трамвай. Дубль 1».

— Приготовились! — скомандовал Леманский. — Трамвай трогается. Свет внутри — полная мощность.

Вагон дернулся, заскрипел колесами на повороте и поплыл по рельсам. Степан, с камерой на плече, двигался внутри вагона, лавируя между пассажирами.

На улице сгущались синие сумерки. Окна трамвая запотели от дыхания людей.

— Не играйте! — тихо говорил Владимир, идя следом за оператором. — Просто живите. Смотрите в окно. Смотрите друг на друга. Думайте о том, что вы едете домой.

Трамвай раскачивался, как лодка на волнах. Желтый свет выхватывал лица — мягкие, спокойные. Хильда прислонилась лбом к стеклу. За окном проплывали темные силуэты разбитых домов, но теперь они не казались страшными. Они были просто декорацией, мимо которой проносилась жизнь.

Степан перевел фокус на стекло. Капли талой воды, стекающие по внешней стороне, превратились в сияющие бриллианты в свете уличных фонарей.

— Гениально, — прошептал Краус, который сидел в углу вагона. — Это чистый импрессионизм, герр Леманский. Моне бы позавидовал этому свету.

— Это не Моне, Гельмут. Это Берлин. Его душа, которая проснулась.

Съемка длилась час, пока совсем не стемнело. Когда трамвай сделал последний круг и остановился в депо, у всех было ощущение, что они вернулись из долгого, чудесного путешествия, хотя проехали всего пару километров.

Ганс, уже клевавший носом, отдал хлопушку Владимиру.

— Мы хорошо поработали, герр режиссёр? — спросил он, зевая.

— Отлично, Ганс. Ты лучший ассистент, какой у меня был.

Возвращение на виллу принесло сюрприз, обычный для того времени, но сейчас показавшийся почти мистическим. Едва они вошли в холл и Рогов щелкнул выключателем, лампочка под потолком мигнула и погасла.

— Приехали, — констатировал Степан в темноте. — Свет кончился. Авария на подстанции, наверное.