— А вот и он, — Владимир глянул на часы. — Точен, как швейцарский хронометр.

Он открыл дверь.

На пороге стоял Степан. И это был уже не тот Степан, который кормил голубей в сквере. Это был Степан-воин. Выбритый до синевы, в свежей гимнастерке, от которой пахло утюгом, с вещмешком за плечами и кофром с камерой в руке. Его глаза горели лихорадочным, злым азартом.

— Готов, командир? — спросил он с порога, даже не поздоровавшись. — Машина внизу. «Студер» с оборудованием уже на вокзал ушел. Нам бы не опоздать.

— Успеем, Степа. Поезд через два часа. Проходи, не стой в дверях.

Степан шагнул в коридор, поставил кофр. Увидев Алю с ребенком, он смутился, смягчился лицом.

— Здравия желаю. Юрок, привет, мужик!

Он полез в карман галифе, достал оттуда большую, гладкую кедровую шишку.

— Вот. Держи. Сибирский гостинец. Орехи там. Зубы точить.

Аля улыбнулась.

— Спасибо, Степа. Ты сам-то как?

— Я? — Степан расправил плечи, и в этом движении было столько скрытой силы, что в тесной прихожей сразу стало мало места. — Я, Александра Павловна, как танк перед прорывом. Горючее залито, боекомплект полон. Мы с Володей там такой фильм дадим… Чертям в аду тошно станет.

— Главное, сами не сгорите, — вздохнула она.

Владимир застегнул чемодан. Щелкнули замки. Этот звук всегда был как выстрел стартового пистолета.

— Так, — сказал он, оглядывая комнату. — Всё взяли? Камеры, пленку, оптику?

— Оптика со мной, — хлопнул по кофру Степан. — Я тот «Цейсс» взял, трофейный. Светосильный. Для цеха самое то.

— А лампу? — вдруг спросила Аля.

Владимир посмотрел на письменный стол. Зеленая лампа, его бессменный маяк, стояла там, выключенная, сиротливая.

Он на секунду заколебался. Тащить хрупкое стекло через полстраны? В заводскую грязь?

Но он вспомнил, как горел её свет в берлинском подвале. Как она светила в ночь, когда он переписывал сценарий.

— Возьму, — решил он. — Степа, место в кофре есть?

— Найдем, — кивнул оператор. — Завернем в ватник, доедет как миленькая. Без неё нам нельзя. Примета плохая.

Степан бережно, как святыню, уложил лампу в кофр, обложив её поролоном и тряпками.

— Ну, — сказал Владимир. — Присядем на дорожку.

Они сели. Владимир на чемодан, Аля на стул, Степан на корточки у двери. В квартире повисла тишина. Слышно было только, как Юра сопит и как где-то далеко, на улице, сигналит машина.

В эту минуту Владимир молился — не Богу, а Судьбе. Чтобы дорога была удачной. Чтобы сталь плавилась, а пленка не рвалась. Чтобы этот безумный план — купить счастье друга за талантливо снятую агитку — сработал.

Он встал первым.

— Всё. Пора.

Поцеловал Алю — крепко, долго, запоминая вкус её губ. Поцеловал макушку сына.

— Жди звонка, Аль. Как устроимся — телеграфирую.

— С Богом, Володя.

Они вышли на лестничную клетку. Степан подхватил чемодан Владимира одной рукой, свой вещмешок — другой.

— Легкий, — хмыкнул он. — Что ты там везешь, воздух?

— Надежду, Степа. Она невесомая.

Дверь захлопнулась. Защелкал замок.

Владимир начал спускаться по лестнице, чувствуя, как с каждым шагом он снова превращается из домашнего человека, мужа и отца, в Режиссёра. В человека, который должен создать новую реальность.

Внизу их ждала служебная «Эмка». Водитель курил у капота.

— На Казанский? — спросил он, выбрасывая папиросу.

— На Урал, браток, — ответил Степан, распахивая заднюю дверцу. — К самой Хозяйке Медной горы в гости.

Машина рванула с места, вливаясь в поток Садового кольца. Владимир смотрел на мелькающие дома Москвы и думал о том, что эта командировка будет самой сложной в его жизни. Потому что на этот раз он снимал не о прошлом, которое знал, а о настоящем, которое должен был изменить.

Поезд подходил к Магнитогорску глубокой ночью, но темноты за окном не было. Небо над горизонтом казалось воспаленным, багрово-красным, словно где-то там, за грядой невидимых гор, всходило не солнце, а гигантская, расплавленная луна. Низкие тучи, подсвеченные снизу доменными печами, напоминали кровоподтеки на теле атмосферы.

Владимир Игоревич Леманский стоял у окна в коридоре вагона, прижавшись лбом к холодному стеклу. Вибрация колес здесь, на стыках уральских рельсов, казалась жестче, грубее, чем в Европе.

— Планета Марс, — хрипло сказал подошедший сзади Степан. — Или преисподняя. Смотри, Володя, снег серый.

Действительно, в свете станционных фонарей было видно, что сугробы вдоль путей покрыты плотным слоем графитовой пыли и сажи. Здесь, в сердце советской индустрии, зима носила траур.

На перроне их встретил ветер — резкий, пахнущий серой, горячим шлаком и железом. Этот запах забивался в нос, оседал на губах металлическим привкусом.

Встречающий был под стать пейзажу. Директор комбината товарищ Журавлев, грузный мужчина в кожаном пальто и каракулевой папахе, руку пожал так, словно хотел проверить прочность костей столичных гостей.

— Добро пожаловать в Кузницу, — буркнул он без улыбки. — Сразу предупреждаю: нянчиться с вами некому. У меня план горит. Сталь — это хлеб войны и мира, товарищи артисты. Если будете мешать процессу — вышвырну за проходную вместе с вашей шарманкой, и никакой Большаков мне не указ.

— Мы не мешать приехали, товарищ Журавлев, — спокойно ответил Владимир, глядя в колючие глаза директора. — Мы приехали вашу сталь в вечность записать.

— Вечность… — хмыкнул Журавлев, садясь в свой «Виллис». — Вечность у нас в каждой плавке. Ладно, по машинам. Поселим вас в инженерном бараке. Гостиница на ремонте, да и нечего вам там делать. Ближе к производству будете.

Барак оказался длинным деревянным строением, насквозь пропитанным запахом дешевого табака и мокрых валенок. Но внутри было тепло — батареи жарили немилосердно, теплоэнергии здесь не жалели.

Владимиру и Степану выделили небольшую комнату с двумя железными койками. Обстановка спартанская: стол, два стула, шкаф, графин с водой.

Леманский первым делом достал из кофра свою зеленую лампу. Поставил её на шаткую тумбочку, включил в розетку. Уютный изумрудный свет озарил обшарпанные стены.