— Почитай мне, — вдруг попросила Аля.

— Что?

— Стихи. Ты давно не читал. Помнишь, в Крыму, в гроте? Я хочу еще.

Владимир задумался. Какое стихотворение подойдет этому моменту? Этому ветру, этой женщине, этой хрупкой точке покоя между прошлым и будущим?

Он не стал читать классику. Он выбрал то, что еще не было написано. То, что напишет Арсений Тарковский через десять лет. Но для Али это будет просто стих её мужа.

Он взял её руку, поцеловал холодные пальцы и начал тихо, почти речитативом:

*Свиданий наших каждое мгновенье*

*Мы праздновали, как богоявленье,*

*Одни на целом свете. Ты была*

*Смелей и легче птичьего крыла,*

*По лестнице, как головокруженье,*

*Через ступень сбегала и вела*

*Сквозь влажную сирень в свои владенья*

*С той стороны зеркального стекла…*

Аля слушала, затаив дыхание. Слова падали в ночную тишину, как капли дождя.

*Когда настала ночь, была мне милость*

*Дарована, алтарные врата*

*Отворены, и в темноте светилась*

*И медленно клонилась нагота,*

*И просыпаясь: «Будь благословенна!» —*

*Я говорил и знал, что дерзновенно*

*Мое благословенье…*

Владимир замолчал. Он смотрел в глаза Али, в которых отражались огни города.

— Это про нас, — прошептала она. — «С той стороны зеркального стекла»… Это про тебя, Володя. Ты пришел с той стороны. Из зазеркалья.

— Я разбил стекло, Аля. Чтобы быть с тобой.

— *«И знал, что дерзновенно мое благословенье»*… — повторила она строчку. — Красиво. И страшно. Как будто прощание.

— Нет. Это не прощание. Это о том, что каждый миг — чудо. Вот мы сейчас сидим на капоте машины, ветер дует, Москва светится. Этого момента больше никогда не будет. Он уникален. И он наш.

Аля потянулась к нему и поцеловала. Долго, нежно, с привкусом ветра.

— Я люблю тебя, пришелец, — сказала она. — Даже если ты выдумал себя. Ты самый настоящий из всех, кого я знаю.

Обратно в центр они ехали медленно, растягивая удовольствие.

— Хочешь мороженого? — спросил Владимир, когда они проезжали по улице Горького.

— Хочу! Пломбир в вафельном стаканчике.

Он остановил машину у ночного лотка. Купил два стаканчика у сонной продавщицы в белом халате.

Они шли по Тверскому бульвару, держась за руки, как школьники. Лизали холодное, сладкое мороженое, и Владимир слизывал капли с пальцев Али, заставляя её смеяться.

Вокруг гуляли пары. Студенты, военные с девушками, пожилые интеллигенты с собачками. Москва жила своей мирной, вечерней жизнью. Никто не знал, что Владимир Леманский — лауреат и создатель «Врат Царьграда». Для прохожих они были просто красивой парой: высокий мужчина в дорогом костюме и изящная женщина в вишневом платье.

У памятника Тимирязеву они остановились.

— Володя, — Аля стала серьезной. — Я давно хотела спросить. Но боялась испортить момент.

— Спрашивай. Сегодня можно всё.

— Что будет дальше? Ты всегда говоришь загадками. «Я знаю», «я обещаю». Но ты никогда не говоришь прямо. Мы… мы будем счастливы? Или этот щит, который ты повесил… он упадет?

Владимир доел вафельный хвостик стаканчика. Вытер руки платком.

Он мог бы сказать ей правду. Что через год умрет Сталин. Что будет амнистия, потом оттепель, потом кукуруза, потом застой. Что Юра вырастет и, возможно, станет физиком или врачом.

Но зачем? Знание будущего — это проклятие, которое он нес один. Делить его с ней — значит отравить её безмятежность.

— Аль, — он взял её лицо в ладони. — Слушай меня. Щиты падают. Империи рушатся. Люди меняются. Но есть вещи, которые не меняются. Мы будем жить. Мы вырастим детей. Мы состаримся вместе. Я буду ворчать, что у меня болит спина, а ты будешь варить мне этот твой вишневый компот и ругать за то, что я курю в комнате.

— Ты обещаешь?

— Я знаю. Я видел это в сценарии.

Аля улыбнулась. Этого ответа ей было достаточно.

— Тогда поехали домой. Я хочу к Юре. И к тебе.

Но домой они поехали не сразу.

Владимир свернул в тихие переулки Арбата. Старая Москва, одноэтажная, деревянная, с палисадниками и сиренью, свешивающейся через заборы, спала.

Он остановил «ЗИМ» в тупике, под огромным раскидистым тополем. Фонарь здесь не горел, и в машине было темно и интимно, как в купе.

— Мы не доехали, — шепнула Аля, но не сделала попытки выйти.

— А мы никуда не спешим.

Владимир обнял её, и они просто сидели в тишине. Салон машины, отгороженный от мира толстыми стеклами и шторками на задних окнах, стал их маленькой крепостью.

Аля положила голову ему на плечо, и он чувствовал запах её духов — «Красная Москва», которая на её коже пахла не резко, а тепло и пряно, смешиваясь с запахом её волос.

Его рука скользнула по её спине, чувствуя каждый позвонок сквозь тонкую ткань платья.

— Ты устал, — сказала она утвердительно. — Не физически. Душой. Я вижу, как ты напряжен, даже когда улыбаешься. Этот фильм, эти приемы, Берия… Это всё высасывает тебя.

— Есть немного. Это как держать небо на плечах. Атланты тоже устают.

— Положи небо. Хотя бы на пять минут.

Она начала целовать его. Не в губы, а в глаза, в виски, в лоб, словно пытаясь поцелуями разгладить морщинки усталости. Её пальцы массировали его шею, зарывались в волосы.

Это было невероятно приятно. Владимир закрыл глаза и позволил себе расслабиться. Полностью. Растечься по сиденью, отпустить контроль, перестать быть «попаданцем», «режиссером», «защитником». Стать просто мужчиной, которого любит женщина.

Они целовались долго, медленно, с наслаждением исследуя друг друга, как будто в первый раз. В тесном пространстве машины, под шорох тополиной листвы за окном, их близость была особенно острой.

Рука Владимира нашла её колено, поднялась выше, по бедру. Аля выдохнула, прижалась к нему теснее.

— Володя… — шепнула она. — Здесь тесно.

— Зато никто не найдет.

— А если милиция?

— Я скажу им, что лауреат Сталинской премии проводит репетицию новой мелодрамы.

Она рассмеялась — тихо, грудным смехом, который сводил его с ума.