Для Владимира и Али это время стало странным, блаженным межсезоньем. Фильм гремел в прокате, премии были получены, паспорта для Степана и Хильды лежали в надежном сейфе. Огромный механизм истории, лязгающий шестернями где-то наверху, временно оставил их в покое.

В этот субботний вечер Владимир решил совершить неслыханное. Он украл собственную жену.

Аля возилась на кухне, перебирая зимние вещи, чтобы убрать их в сундук. На её плечах висело простое домашнее платье, немного помятое после стирки, но уютное и тёплое. Волосы, обычно аккуратно собранные в хвост, выбились из причёски, создавая вокруг её лица мягкие, светлые локоны. Она сосредоточенно перебирала вещи, аккуратно складывая их в сундук, который стоял в углу комнаты. В воздухе витал аромат свежевыпеченного хлеба. Аля чувствовала, как в её душе разливается спокойствие и умиротворение.

— Аля, — Владимир вошел на кухню, держа руки за спиной. — Вы арестованы.

Аля вздрогнула, обернулась, и на её лице расцвела улыбка.

— За что, товарищ начальник? За плохую глажку рубашек?

— За преступное пренебрежение московским маем. Собирайтесь. У вас пять минут. Форма одежды — парадная. Мы едем на свидание.

— Володя, какое свидание? Юрка еще не ужинал, Ваня скоро прибежит…

— Дитё сдано под расписку Степану Ильичу и Хильде Карловне. Они повели их в Парк Горького кататься на каруселях. Квартира пуста. Мы свободны до утра.

Аля посмотрела на него недоверчиво, потом бросила взгляд на гору шерстяных свитеров. В её глазах зажглись озорные искорки.

— Пять минут, говоришь? — она развязала фартук. — Засекай.

Они вышли во двор, где дети, с любопытством и благоговением в глазах, расступились перед черным лакированным «ЗИМом». Автомобиль, словно величественный черный конь, стоял в центре двора, привлекая внимание всех присутствующих. Владимир, с гордостью и вниманием к деталям, лично вымыл машину до зеркального блеска, чтобы каждый мог оценить ее красоту. Его усилия не прошли незамеченными: дети с восхищением разглядывали блестящие бока и хромированные детали, а некоторые даже осмелились подойти ближе, чтобы прикоснуться к этому автомобилю, который казался им чем-то из другого мира.

Обычно на таких машинах ездили с шофером, сидя на заднем диване и читая газету. Но Владимир любил водить сам. Ему нравилось чувствовать мощь шестицилиндрового двигателя, тяжесть огромного руля с кольцом клаксона, плавность, с которой этот сухопутный линкор плыл по неровностям московских мостовых.

Он открыл перед Алей тяжелую дверь. Она села, утонув в мягком сером сукне сидений. На ней было то самое вишневое платье, но теперь дополненное ниткой жемчуга и легким газовым шарфиком.

Владимир сел за руль, повернул ключ зажигания. Мотор отозвался низким, бархатистым рокотом. Он включил радиоприемник — ламповый, с зеленым глазком настройки. Сквозь треск эфира пробился джаз Леонида Утесова: *«Всё хорошо, прекрасная маркиза…»*.

— Куда мы? — спросила Аля, когда машина плавно выкатилась из арки на Покровку.

— В никуда, — улыбнулся Владимир, ловя её взгляд в зеркале заднего вида. — Мы будем просто кататься. По городу, которого нет.

— Как это — нет?

— По весенней Москве. Она существует только две недели в году. Потом начнется пыль, жара, суета. А сейчас это не город, а декорация к самому романтичному фильму.

Они поехали в сторону центра. Москва 1952 года была просторной. Проспекты, расширенные в тридцатые, казались взлетными полосами. Машин было мало — редкие «Победы», грузовики, троллейбусы. «ЗИМ» плыл в потоке как король, и милиционеры на перекрестках отдавали честь, думая, что едет какой-нибудь министр.

Владимир вел машину одной рукой, второй накрыв ладонь Али, лежащую на сиденье рядом.

— Знаешь, — сказал он, глядя на проплывающие мимо огни Садового кольца. — Я иногда думаю, что эта машина — машина времени. Здесь тихо, мягко, играет музыка. А за стеклом — другая эпоха.

— Какая?

— Наша. Личная. Эпоха Леманских.

Они свернули на набережную. Кремль горел рубиновыми звездами, отражаясь в темной воде Москвы-реки. Стены казались не грозными, а сказочными, пряничными.

— Остановись здесь, — попросила Аля.

Владимир припарковал машину у самого парапета, недалеко от Большого Каменного моста. Они вышли.

Вечерний воздух был прохладным, но влажным и сладким от речной свежести. Они облокотились на гранитные перила.

— Смотри, — Аля показала на реку. — Речной трамвайчик.

По воде шел кораблик, сверкая огнями, с палубы доносилась музыка баяна и смех.

— Красиво, — кивнул Владимир. — Аля, ты помнишь, как мы познакомились?

— Конечно. В библиотеке. Ты искал подшивку журналов за тридцать седьмой год. У тебя были такие глаза… потерянные. Как у щенка, которого выгнали на мороз.

Владимир усмехнулся. Тогда, только «попав» в это время, он действительно был в панике, пытаясь понять, где он и как выжить.

— Я не журналы искал, Аль. Я искал якорь. И нашел тебя.

Он обнял её за плечи, притянул к себе. Аля положила голову ему на грудь, слушая, как бьется его сердце.

— Ты тогда показался мне сумасшедшим, — призналась она. — Странные слова, странная одежда. Ты говорил о вещах, которых никто не знал. Но я почему-то сразу поверила. Не голове, а… вот здесь. — Она приложила руку к сердцу.

— Женская интуиция страшнее атомной бомбы, — прошептал он ей в макушку. — Она видит сквозь время.

Они поехали дальше, к Ленинским горам (тогда они еще так назывались, хотя в народе уже приживалось «Воробьевы»).

«ЗИМ» тяжело, но уверенно взобрался на смотровую площадку. Здесь было ветрено и пусто.

Перед ними лежала вся Москва. Океан огней, расчерченный темными лентами реки и парков. А за спиной возвышалась громада Главного здания МГУ. Стройка была почти завершена. Шпиль уже увенчивал звезду, леса снимали, и здание, подсвеченное прожекторами, выглядело как храм науки, взлетающий в небо.

Владимир заглушил мотор. Стало очень тихо, только ветер свистел в проводах.

Они вышли и сели на капот машины — еще теплый. Аля поежилась, и Владимир тут же снял свой пиджак, накинув ей на плечи.

— Гиганты, — сказала Аля, глядя на высотку. — Мы строим дворцы для студентов. Это правильно, Володя?

— Правильно. В этом есть величие. Люди должны тянуться вверх.

Владимир посмотрел на город. Альберт в нем знал, как изменится эта панорама. Появятся новые районы, Останкинская башня, Сити. Но этот вид — сталинская Москва на пике своей имперской мощи — был уникален.