Владимир смотрел на них, слушал звон ложек о фарфор, и думал, что вот она — высшая точка его карьеры. Не Сталинская премия, не «ЗИМ» во дворе, не аплодисменты в «Ударнике». А вот этот стол. Эта скатерть с вышивкой ришелье. Этот смех Алины, когда Юра опрокинул молочник.

— Знаешь, — сказал он вдруг, отставляя чашку. — У меня сегодня сюрприз. Технического характера.

Алина насторожилась.

— Ты опять притащил домой какую-нибудь железяку со студии?

— Обижаешь. Это не железяка. Это окно в мир. Степан должен подойти с минуты на минуту. Будем проводить инсталляцию.

Словно в ответ на его слова, в дверь позвонили.

Степан вошел в квартиру, отдуваясь и пыхтя. В руках он держал огромную картонную коробку, перевязанную бечевкой. Следом за ним, неся что-то, завернутое в одеяло, шла сияющая Хильда.

— Фух! — выдохнул Степан, осторожно опуская ношу на пол в гостиной. — Тяжелый, зараза! Чистый чугун! Здравия желаю, хозяева! Принимайте аппарат!

— Что это? — Алина с любопытством обошла коробку.

— Это, Алина, прогресс, — торжественно объявил Владимир, доставая нож, чтобы разрезать веревки. — Это КВН-49. Телевизор.

Когда картонные створки упали, на свет явилось чудо инженерной мысли. Небольшой, деревянный ящик с крохотным, размером с почтовую открытку, экраном.

Алина разочарованно протянула:

— Такой маленький? А коробка была огромная…

— Не в размере дело, а в принципе! — Степан поднял палец вверх. — Это, матушка, радиоволны, превращенные в картинку. Но! — он сделал театральную паузу. — Чтобы картинка была большой, у нас есть спецсредство. Хильда, вноси!

Хильда развернула одеяло и достала огромную стеклянную линзу, похожую на гигантскую каплю воды в пластиковой оправе.

— Линза, — пояснил Владимир. — В неё наливается дистиллированная вода. Или глицерин, так изображение четче. Ставится перед экраном — и вуаля! Кинотеатр на дому.

Следующие два часа квартира превратилась в инженерную лабораторию.

Владимир и Степан, засучив рукава, устанавливали аппарат на почетное место — на тумбочку в углу, накрытую кружевной салфеткой. Это был чисто мужской ритуал. Они спорили, куда направить комнатную антенну («рога»), крутили ручки настройки, сыпали терминами: «строчная развертка», «гетеродин», «помехи».

— Левее, Степа, левее! — командовал Владимир, глядя в экран, где сквозь снежную бурю пробивались какие-то тени. — Нет, теперь рябь пошла. Назад!

Алина и Хильда наблюдали за этим с дивана, перешептываясь и хихикая.

— Мальчишки, — сказала Хильда. — Им дай только что-нибудь покрутить. В Берлине он так же радиоприемник чинил. Разобрал до винтика, а потом лишние детали остались.

— Ну, этот-то работает, — заступилась Алина. — Смотри, свет загорелся.

Наконец, после долгих мучений и шаманских плясок с антенной, изображение стабилизировалось.

Экран вспыхнул голубоватым светом. Линза, наполненная водой, увеличила картинку, делая её выпуклой и немного загадочной.

Показывали концерт. На экране, в черно-белом мареве, стояла певица в длинном платье и беззвучно открывала рот.

— Звук! Звук давай! — скомандовал Степан.

Владимир повернул ручку громкости. Комната наполнилась треском, сквозь который прорвался голос Руслановой: *«Валенки, да валенки…»*

Это была магия.

Дети, забыв про игрушки, сели на ковер перед телевизором, открыв рты. Для Вани и Юры этот ящик, в котором жили маленькие поющие люди, был круче любой сказки.

Владимир отошел к дивану, сел рядом с Алиной. Он обнял её за плечи.

— Ну как? — спросил он тихо.

— Удивительно, — прошептала она, не сводя глаз с экрана. — Они там, в студии, поют, а мы их видим здесь. Прямо сейчас. Это правда окно, Володя.

Владимир смотрел не на экран. Он смотрел на лица своих близких, освещенные мерцающим голубым светом кинескопа. Лицо Степана, гордое и довольное. Лицо Хильды, спокойное и счастливое. Лица детей. Лицо Алины.

В 2025 году, откуда он пришел, телевизоры были тонкими как лист бумаги, показывали в 8К, но никто уже не смотрел их вот так — всей семьей, с замиранием сердца. Там это был фон. Здесь это было Событие.

— Мы теперь как в будущем живем, — сказал Степан, откусывая яблоко. — Скоро, небось, и по телефону друг друга видеть будем.

Владимир улыбнулся.

— Будем, Степа. Обязательно будем.

После обеда, когда телевизор, выполнив свою миссию, был торжественно накрыт бархатной салфеткой («чтобы кинескоп не выгорал», как авторитетно заявил Степан), гости ушли гулять с детьми во двор.

В квартире стало тихо.

Владимир решил заняться тем, до чего у него никогда не доходили руки на неделе. Мужской работой.

Он переоделся в старые брюки и клетчатую рубашку, достал ящик с инструментами. Нужно было починить полку в комнате Вани, которая покосилась под тяжестью книг, и подклеить ножку стула.

Алина крутилась рядом. Она не ушла отдыхать, не села за книгу. Ей нравилось быть с ним, подавать гвозди, придерживать доску.

— Знаешь, — сказала она, когда Владимир, зажав гвоздь в зубах, примерялся молотком к полке. — Я иногда смотрю на наш дом и не верю.

— Чему не веришь? — спросил он неразборчиво, не выпуская гвоздь.

— Что это всё наше. Навсегда. Помнишь ту комнату в коммуналке? Холодно, соседка злая, примус чадит. А теперь… Хрусталь, ковры, телевизор. ЗИМ под окном.

Владимир вынул гвоздь, вбил его одним точным ударом.

— Вещи — это просто вещи, Алина. Сегодня они есть, завтра нет. Важно то, что между стенами.

— Я не про вещи. Я про ощущение. Страх ушел, Володя. Я больше не вздрагиваю, когда слышу шаги на лестнице. Я знаю, что это или ты, или Степан, или почтальон. Это… это такое счастье — не бояться.

Он отложил молоток. Повернулся к ней. В её глазах стояли слезы, но она улыбалась.

— Иди ко мне.

Она подошла, и он усадил её на верстак (импровизированный, из старого стола). Встала между его ног, положила руки ему на плечи.

— Ты счастлива, Алина? — спросил он серьезно, глядя ей в глаза. — Просто так, без «но». Без оглядки на мои странности, на мою работу, на то, что я иногда пропадаю ночами на монтаже?

— Я счастлива, — ответила она твердо. — Потому что ты настоящий. Ты не играешь в мужа, Володя. Ты живешь. И я живу рядом с тобой. Мы построили крепость. Не из камня, не из ордеров на квартиру. А из… не знаю. Из борща. Из твоих рубашек, которые я глажу. Из смеха Юрки.