В квартире Леманских радио не выключали уже трое суток. Черная тарелка репродуктора на кухне стала центром вселенной. Из неё не неслись бравурные марши или сводки о надоях. Оттуда лилась музыка. Шопен, Бетховен, Чайковский. Минорная, тягучая классика, от которой ныло сердце.

Владимир сидел на кухне, обхватив руками чашку с давно остывшим чаем. Он не спал вторую ночь. Альберт, живущий внутри него, включил режим полной мобилизации. Он знал, что происходит. Он помнил эти даты из учебников истории, которые читал в другом тысячелетии.

*«Дыхание Чейн-Стокса…»*

Эти слова из медицинского бюллетеня, переданного утром 4 марта, для всей страны звучали как загадочная медицинская абракадабра, пугающая своей непонятностью. Но для Владимира это был сигнал таймера. Обратный отсчет пошел на часы.

— Володя, — Алина вошла на кухню, кутаясь в шаль. Её лицо было бледным, глаза тревожными. — Что это значит? «Тяжелое состояние»… Он… он может умереть?

Она задала этот вопрос шепотом, словно сама мысль о смерти Бога была кощунством, за которое могут покарать даже стены.

Владимир поднял на неё усталые глаза.

— Все люди смертны, Алина. Даже вожди.

— А что будет потом? — она села напротив, сжав его руку. — Если его не станет… Американцы нападут? Война начнется? Как мы без него?

В её голосе звучал тот искренний, детский страх, которым была пропитана вся страна. Люди не представляли жизни без Сталина. Он был как солнце — иногда жестокое, сжигающее, но неизменное. Если солнце погаснет — наступит вечная тьма.

— Никто не нападет, — твердо сказал Владимир. — Мир устоит. Просто… просто зима кончится. Начнется ледоход. А ледоход — это опасно. Льдины трещат, крошатся. Главное — не попасть в полынью.

В дверь позвонили. Резко, длинно.

Алина вздрогнула.

— Это Степан, — успокоил её Владимир. — Я велел ему прийти.

Степан вошел в квартиру сам не свой. Он был взбудоражен, глаза горели лихорадочным блеском.

— Володя! — с порога начал он, даже не раздеваясь. — На студии аврал! Всех операторов вызывают! Говорят, готовиться к съемке Прощания. Хроника века! Я должен быть там! Я уже кофр собрал!

Владимир встал, подошел к другу и положил тяжелые руки ему на плечи, пригвоздив к месту.

— Ты никуда не пойдешь, Степа.

— Ты чего? — опешил Степан. — Это же история! Мой долг…

— Твой долг — быть живым отцом для Вани. И мужем для Хильды. Слушай меня внимательно. — Владимир говорил жестко, чеканя слова. — В ближайшие дни Москва превратится в мясорубку. Миллионы людей попрут в центр. Они обезумеют от горя. Они будут давить друг друга, не замечая. Это будет не прощание, Степа. Это будет Ходынка. Только страшнее.

— Да ладно тебе… — отмахнулся Степан. — Милиция, оцепление…

— Какое оцепление⁈ — рявкнул Владимир, впервые за долгое время повысив голос. — Ты физику учил? Масса, умноженная на скорость и на истерику! Грузовики поперек улиц поставят. Знаешь, что бывает, когда толпа напирает на грузовик? Ребра ломаются как спички. Я запрещаю. Слышишь? Я, как режиссер и как друг, запрещаю тебе выходить из дома с камерой. Сидеть здесь. Пить чай. Смотреть в окно.

Степан насупился, но спорить с Владимиром в таком состоянии не решился. Слишком страшным был взгляд у друга — взгляд человека, который *видит*.

5 марта 1953 года. Вечер.

Голос Левитана. Не торжественный, не грозный, а глухой, с надрывом.

*«От Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, Совета Министров Союза ССР и Президиума Верховного Совета СССР…»*

Владимир стоял у окна, глядя на темный двор.

*«…перестало биться сердце соратника и гениального продолжателя дела Ленина, мудрого вождя и учителя Коммунистической партии и советского народа — Иосифа Виссарионовича СТАЛИНА».*

Тишина длилась секунду. А потом двор взорвался.

Это был не крик. Это был вой. Жуткий, многоголосый, бабий вой, который поднимался от земли к небу. В соседних квартирах зарыдали. Кто-то закричал истерично: «На кого ж ты нас покинул⁈».

Алина сидела на диване, закрыв лицо руками. Её плечи вздрагивали. Она тоже плакала. Не потому, что любила его как родственника, а потому, что рухнул купол, под которым она жила всю жизнь.

Владимир подошел к серванту. Достал бутылку коньяка и четыре рюмки.

— Степа, Хильда, идите сюда, — позвал он.

Друзья вышли из кухни, потерянные, притихшие. Хильда была бледной — для неё смерть Сталина означала неопределенность. А вдруг новые власти начнут чистки?

Владимир разлил коньяк.

— Не чокаясь, — сказал он.

— За упокой? — спросил Степан, вытирая мокрые глаза.

— За нас, — ответил Владимир. — За то, что мы выжили. За то, что мы здесь, а не в лагере. И за то, что мы будем жить дальше.

Он выпил залпом. Жгучая жидкость обожгла горло, но принесла ясность.

— Слушайте боевой приказ. — Владимир поставил рюмку на стол. — Начинается самое опасное время. Смута. Власть будут делить. Берия, Маленков, Хрущев… Они сейчас сцепятся как пауки в банке. На улицах будет ад. Поэтому: из дома не выходить. Детей в школу и сад не водить. Двери никому не открывать, кроме своих. Мы уходим в автономное плавание. Продуктов я купил на две недели. Переждем шторм в гавани.

— А похороны? — тихо спросила Алина. — Все пойдут…

— Мы не пойдем. Мы будем скорбеть дома. Телевизор включим. Этого достаточно.

Три дня Москва сходила с ума.

Город был парализован. Все улицы, ведущие к центру, к Колонному залу Дома Союзов, где выставили гроб, были забиты людьми. Это была черная река, текущая без остановки. Люди ехали из других городов, шли пешком с окраин. Грузовики с солдатами перегораживали переулки, но толпа просачивалась сквозь дворы, лезла по крышам, ломала заборы.

Квартира на Покровке превратилась в осажденную крепость. Шторы были задернуты. Телевизор с линзой работал круглосуточно, показывая бесконечную вереницу людей у гроба, траурную музыку, заплаканные лица вождей в почетном карауле.

Но удержать всех Владимир не смог.

В ночь на 8 марта, когда Владимир, измотанный бессонницей, забылся тяжелым сном на диване, зазвонил телефон.

Трубку взял Степан.

— Алло? — шепнул он.

— Кривошеев! — прохрипела трубка голосом главного редактора хроники. — Ты где, мать твою⁈ У нас две камеры на Трубной вышли из строя! Операторов толпа помяла! Срочно туда! Это приказ! Если не будешь через час — партбилет на стол и вон из профессии! Нам нужны ночные кадры потока!