— Доброе утро, — тихий голос сзади.

Аля вышла на веранду, кутаясь в тонкую шаль. Она была босиком, сонная, теплая.

Владимир обернулся, подхватил её, усадил к себе на колени в плетеное кресло.

— Доброе, — он поцеловал её в макушку, пахнущую солнцем и сном. — Как спалось, царица Тавриды?

— Без сновидений. Вообще. Закрыла глаза — открыла, а тут рай.

Она положила голову ему на плечо, глядя на море.

— Знаешь, Володя, мне кажется, я в прошлой жизни была чайкой. Или дельфином. Мне здесь так спокойно… Будто я домой вернулась.

— Может быть. Греки верили, что море смывает всё плохое. Все грехи, все печали.

— Значит, мы сейчас безгрешные?

— Абсолютно. Сегодня мы просто люди. Не лауреаты, не граждане, не строители коммунизма. Просто ты, я и море.

После завтрака — ленивого, состоящего из свежего лаваша, козьего сыра и огромной кисти винограда «Мускат», купленной на рынке, — они решили отправиться в путешествие. Недалеко, в Новый Свет.

— Там тропа Голицына, — рассказывал Владимир, намазывая Юре нос сметаной, чтобы не обгорел. — Князь Голицын прорубил её в скалах для царя Николая. Там гроты, можжевеловая роща. Воздух такой, что его врачи прописывают вместо лекарств.

Они шли пешком, не спеша. Владимир нес Юру на плечах, Аля шла рядом в соломенной шляпке с широкими полями, похожая на героиню чеховского рассказа, только счастливую.

Дорога вилась серпантином над морем. С одной стороны нависали скалы теплых охристых оттенков, с другой — обрыв и сияющая бездна воды. Цикады стрекотали так оглушительно, что казалось, воздух звенит от напряжения.

— Смотри, Аль, — Владимир указал на искривленное дерево, растущее прямо из камня. — Это древовидный можжевельник. Ему лет пятьсот, не меньше. Он видел генуэзцев, турок, русских царей, революцию, войну… А ему всё равно. Он просто растет и дышит.

Аля подошла к дереву, провела ладонью по теплой, шершавой коре.

— Я хочу быть как этот можжевельник, — сказала она задумчиво. — Чтобы корни крепко держались за скалу, и никакие ветра не могли сорвать.

— У тебя есть корни, — Владимир перехватил поудобнее ногу сына. — Я — твоя скала.

— Ты — мой океан, Володя. Скала — это что-то неподвижное. А ты живой.

Они вошли в можжевеловую рощу. Запах здесь изменился. Он стал густым, смолистым, пряным. Фитонциды, которые выделяли эти древние растения, убивали любую заразу, но, казалось, они убивали и усталость, и страх, и плохие воспоминания. Дышать было легко, каждый вдох наполнял легкие какой-то звенящей радостью.

Юра, спущенный на землю, деловито топал по тропинке, собирая шишки. Для него это был огромный, волшебный лес.

— Папа! Шишка! — он протягивал находку Владимиру.

— Ого! Это не просто шишка, Юра. Это подарок лесного царя. Клади в карман.

Аля шла чуть впереди. Солнце, пробиваясь сквозь кривые ветви, рисовало на её белом платье причудливые узоры. Владимир любовался ею. Её походкой — легкой, летящей. Поворотом головы. Тем, как она смешно морщит нос, когда солнце бьет в глаза.

Здесь, вдали от Москвы, она расцвела. Исчезла та настороженность сироты, привыкшей ждать удара. Появилась женская, мягкая сила.

Они дошли до Грота Голицына. Огромная естественная пещера, вымытая морем в горе Коба-Кая. Высокие своды, прохладная тень, каменные ниши, где князь когда-то хранил свои вина.

— Здесь пел Шаляпин, — сказал Владимир, и его голос гулко отразился от стен. — Легенда гласит, что от силы его голоса лопнул бокал с шампанским.

— Спой, — попросила Аля.

— Я не Шаляпин, Аль. Стекла жалко.

— Ну, пожалуйста. Тихонько. Я хочу услышать, как звучит этот грот.

Владимир огляделся. Туристов почти не было — пара студентов в кедах, ушедших далеко вперед.

Он набрал воздуха и запел. Не громко, но глубоко, на опоре. Не советскую песню, а старинный романс, который слышал когда-то в другой жизни.

*'Гори, гори, моя звезда…*

*Звезда любви приветная…*

*Ты у меня одна заветная,*

*Другой не будет никогда…'*

Акустика грота подхватила его голос, усилила, добавила бархатных обертонов. Звук летал под сводами, отражался от воды, заполнял всё пространство.

Аля стояла, прислонившись к каменной арке, и смотрела на него. В её глазах стояли слезы, но это были счастливые слезы. Юра замер с шишкой в руке, открыв рот.

Когда Владимир закончил, тишина показалась звенящей. Только волны мягко плескались у входа в грот.

— Красиво… — прошептала Аля. — Володя, как ты это делаешь? Как ты умеешь останавливать время?

— Это не я. Это Крым. Здесь время течет иначе.

К обеду жара усилилась, и они спустились в Царскую бухту (Голубую бухту). Пляж здесь был узким, усыпанным мелкой, горячей галькой, а вода — такого невероятного синего цвета, что казалась подкрашенной.

Людей здесь не было совсем. Чтобы добраться сюда, нужно было идти по крутым тропам, и ленивые курортники предпочитали городской пляж Судака.

Это была их личная лагуна.

Они расстелили покрывало в тени скалы. Разложили нехитрую снедь: хлеб, помидоры, пахнущие солнцем, брынзу, персики, бутылку местного алиготе, нагревшуюся в рюкзаке.

— Купаться! — скомандовала Аля, сбрасывая шляпку.

Она быстро, не стесняясь (кого стесняться? чаек?), скинула платье, оставшись в купальнике — скромном, закрытом, но на её точеной фигуре он смотрелся изысканно.

Владимир раздел Юру до голыша.

— Ну что, капитан, к морским процедурам готов?

— Да! — пискнул Юра и побежал к воде, смешно перебирая ножками по гальке.

Они вошли в море. Вода была прохладной, освежающей, словно жидкий шелк. Она смывала пот, усталость, пыль дорог.

Владимир подхватил Алю, когда дно ушло из-под ног. Она обвила его руками и ногами, повисла на нем, смеясь. В воде она казалась невесомой.

— Держи меня, — шептала она, целуя его мокрое от брызг плечо. — Я хочу плыть с тобой. На самый край света.

— Мы и так на краю, Аль. Дальше только Турция.

Они плавали долго, наслаждаясь чувством свободы. Вода держала их, качала, ласкала. Юра плескался на мелководье, строя замки из мокрой гальки, под присмотром отца, который то и дело оглядывался.