Потом они лежали на горячих камнях, подставив спины солнцу. Владимир смотрел на капли воды, высыхающие на спине Али. Каждая капля была маленькой линзой, в которой отражалось небо.

Он протянул руку и провел ладонью по её позвоночнику, от шеи до поясницы. Аля вздрогнула, но не отстранилась, а потянулась навстречу его руке, как кошка.

— Приятно? — спросил он тихо.

— Очень. Твои руки… они как будто током бьют. Но добрым током.

— Я просто заряжаюсь. От тебя. От солнца. От этой земли.

— Знаешь, — она повернулась к нему, подложив руку под щеку. — Я иногда боюсь. Боюсь, что это сон. Что я проснусь в своей комнатке в общежитии, и нет ни тебя, ни Юры, ни моря. Только дождь за окном и одиночество.

Владимир навис над ней, закрывая собой солнце. Его тень упала на её лицо, даря прохладу.

— Это не сон, Аля. Это единственная реальность. Всё остальное — Москва, Министерство, планы, интриги — вот это сон. Дурной, тяжелый сон. А мы здесь — настоящие.

Он наклонился и поцеловал её. Губы были солеными, горячими, со вкусом персика, который они недавно ели. Этот поцелуй был долгим, ленивым, пропитанным негой южного полдня. В нем не было спешки, не было ярости, как тогда в лесу. Была только глубокая, спокойная любовь, которая знает: у нас есть время. У нас есть вся жизнь.

Ближе к вечеру, когда солнце начало скатываться за мыс Капчик, окрашивая скалы в багряные и фиолетовые тона, они собрались домой.

Идти обратно было легче — жара спала. Юра, утомленный морем и солнцем, уснул у Владимира на руках, положив голову на отцовское плечо и пуская слюни.

Они шли по тропе, молча, впитывая красоту заката. Море меняло цвет с бирюзового на глубокий индиго. Небо на горизонте становилось нежно-розовым, переходящим в сирень.

В Уютном уже зажигались огни. Дымки от мангалов поднимались вертикально вверх — ветра не было.

Вернувшись в домик, они не стали зажигать свет. Владимир вынес на террасу маленький столик. На углях, оставшихся от хозяев, он быстро поджарил свежую рыбу — барабульку, купленную у рыбаков. Мелкая, жирная рыбка с хрустящей корочкой пахла морем и дымком.

Они ужинали при свечах, под аккомпанемент цикад. Вино в бокалах казалось черным.

— Я никогда не ела ничего вкуснее, — призналась Аля, разбирая рыбу руками. — Никакие кремлевские банкеты не сравнятся.

— Потому что здесь всё честное, Аль. Рыба из моря, вино из винограда, а мы — из любви.

Юру переложили в кроватку, он даже не проснулся.

Когда совсем стемнело, и над морем высыпали звезды — огромные, южные, мохнатые, — Владимир и Аля остались сидеть на веранде.

Владимир курил, глядя на лунную дорожку, пляшущую на воде. Аля сидела у его ног, положив голову ему на колени. Он перебирал её волосы, еще влажные после купания.

— Володя, — тихо позвала она.

— М?

— Расскажи мне еще сказку. Про того человека. Из будущего.

Владимир улыбнулся в темноте.

— Про какого именно?

— Про того, который нашел свою женщину. Что с ними было дальше? Они были счастливы?

Владимир затянулся, выпустил дым к звездам.

— Знаешь, Аля… В том мире, откуда он пришел, люди разучились просто жить. Они всё время бегут. За успехом, за информацией, за новыми вещами. У них есть телефоны без проводов, в которых виден весь мир, но они не видят друг друга, сидя за одним столом. Они могут полететь на другой конец света за час, но им некуда спешить, потому что везде одно и то же.

— Страшный мир, — поежилась Аля.

— Не страшный. Просто… одинокий. И вот этот человек, сидя здесь, на веранде, в 1951 году, понимает: он богаче всех тех людей. Потому что у него есть этот вечер. Этот запах полыни. Эта рука, которую он может поцеловать.

Он наклонился и поцеловал её ладонь.

— И он знает: дальше будет разное. Будут шторма, будут потери. Но вот этот момент — его никто не отнимет. Он записан на пленку вечности.

Аля подняла руку, коснулась его щеки.

— Ты странный, Володя. Ты говоришь так, будто ты и есть тот человек. Будто ты всё это видел.

— А если я скажу, что да? — он посмотрел ей в глаза. В лунном свете его лицо было серьезным. — Если я скажу, что я знаю, что будет через десять, двадцать, пятьдесят лет?

Аля помолчала. Она смотрела на него внимательно, глубоко.

— Я тебе поверю, — сказала она просто. — Я всегда тебе верю. Но мне всё равно, что будет через пятьдесят лет. Мне важно, что ты здесь. Сейчас. Со мной.

— Это самый мудрый ответ, Аль.

Она поднялась, села к нему на колени, обвила руками шею.

— Пойдем спать? Завтра снова съемки. Снова этот твой Олег, корабли, танки, массовка… Тебе нужны силы.

— Мне не нужны силы для работы. Работа — это просто способ купить нам вот такой день. Еще один день в раю.

Владимир подхватил её на руки, как пушинку.

— Я донесу тебя.

— Я тяжелая, — засмеялась она тихо. — Я сегодня съела тонну персиков.

— Ты моя ноша. Самая легкая в мире.

Он внес её в прохладную темноту комнаты. Лунный свет падал на кровать, на спящего сына, на белые стены.

В эту ночь они не занимались любовью страстно. Они просто спали, тесно прижавшись друг к другу, сплетясь руками и ногами, словно боясь, что если разомкнут объятия, течение времени унесет их в разные стороны.

А за окном шумело Черное море, вечное и равнодушное к человеческим судьбам, но в эту ночь — доброе к двум людям, которые нашли свой маленький кусочек счастья на его берегу. И запах полыни проникал в комнату, охраняя их сон от любых кошмаров прошлого и будущего.

Когда Юра окончательно засопел, раскинув ручки в своей кроватке, а дом погрузился в сонную тишину, Владимир молча протянул Але руку. Ей не нужно было ничего объяснять. Она накинула на плечи его пиджак — великоватый, пахнущий табаком и его теплом, — и они выскользнули на улицу.

Крымская ночь была плотной, осязаемой. Она навалилась на плечи ароматом ночных фиалок и остывающего камня. Луна, полная и огромная, висела над Генуэзской крепостью, заливая древние зубцы призрачным серебром.

Они отошли от дома, спустившись к полосе дикого пляжа, туда, где старые валуны, обточенные веками, уходили прямо в воду.

Владимир нашел удобное место — плоский, еще теплый от дневного солнца камень, укрытый от ветра выступом скалы. Он сел, прислонившись спиной к камню, и утянул Алю к себе.