Степан дернулся, хотел броситься в зал, но Владимир удержал его за руку.

— Стой. Не смей.

И вдруг в первом ряду произошло движение. Там, в проходе, стояла самодельная каталка — доска на подшипниках. На ней сидел человек без обеих ног, в выцветшей гимнастерке, увешанной медалями. Его лицо было темным, страшным, перечеркнутым шрамом.

Он ударил деревянными колодками, которые заменяли ему руки, по полу. Грохот перекрыл шум зала.

— Заткнитесь! — рявкнул инвалид голосом, привыкшим командовать ротой. — А ну, пасти закрыли!

В зале повисла тишина. С инвалидами не спорили. Их уважали и боялись.

— Вы глаза разуйте, — хрипло сказал он, указывая культей на экран. — Вы на пацана смотрите. Вон, на того, мелкого. У него глаза… как у моего Сережки. Один в один. Сережку моего в сорок втором бомбой накрыло. А этот — живой.

Он повернулся к экрану.

— И баба эта… Она ж не за Гитлера воет. Она за дите свое воет. Как наши бабы выли. Горе — оно, мужики, без погон.

Он замолчал, тяжело дыша. И в этой тишине продолжился фильм.

Финальная сцена. Стена Рейхстага. Имена. Бах.

Больше никто не кричал. Зал смотрел молча. Тяжело, насупленно, но молча. Впитывая эту новую, неудобную правду.

Когда зажегся свет, оваций не было. Люди вставали, кряхтя, надевали кепки. Но никто не ушел во время титров.

В фойе к Владимиру и Степану подъехал тот самый инвалид на каталке.

— Кто снимал? — спросил он, глядя снизу вверх.

— Мы, — ответил Владимир. — Я режиссёр, это оператор.

Инвалид посмотрел на Степана. На его орденские планки.

— Сам воевал?

— В танке горел, — буркнул Степан. — Под Смоленском семью потерял.

Инвалид кивнул. Протянул шершавую ладонь.

— Спасибо, брат. Тяжелое кино. Душу рвет. Но правильное. Надоело злобу копить. Тяжело с ней жить. Может, хоть этот пацаненок немецкий человеком вырастет, если мы его не затопчем.

Он оттолкнулся и покатил к выходу. Колеса подшипников гремели по кафелю как маленькие пулеметные очереди.

— Приняли, — выдохнул Рогов. — Самый страшный суд прошли.

Общежитие киностудии ВГИК представляло собой длинный барак коридорного типа. Здесь жили студенты, техники, осветители и те, кому пока не дали квартиру. Степану выделили койку в комнате на троих.

Владимир приехал к нему через пару дней после показа. В комнате пахло кислыми щами, дешевым табаком «Прима» и нестираными портянками. Соседей не было. Степан сидел на своей койке, застеленной серым казенным одеялом.

Его чемодан так и стоял нераспакованным у двери. Словно он готов был в любой момент сорваться и уехать. На тумбочке стояла фотография — единственная личная вещь. Черно-белый снимок: Хильда и Ганс на фоне виллы.

— Привет, отшельник, — сказал Владимир, ставя на стол сверток с едой (Аля собрала пирожки). — Ты чего не обустраиваешься?

— А зачем? — Степан поднял на него мутный взгляд. Он был трезв, но выглядел так, словно не спал неделю. — Не дом это, Володя. Перевалочный пункт.

Он потянулся к нагрудному карману.

— Я письмо написал. Ей.

Он достал сложенный в треугольник листок бумаги.

— Три дня писал. Всю бумагу извел. Не умею я красиво. Написал как есть. Что люблю. Что жду. Что разрешение выбиваю.

— Отправить почтой нельзя, — сразу сказал Владимир. — Перлюстрация. Письмо в Германию, да еще немке — это готовое дело о шпионаже. Тебя закроют, Степа.

— Я знаю. Поэтому не отправлял. Ждал.

В дверь постучали условным стуком — три коротких, два длинных.

На пороге возник Рогов. Он был в кожаной куртке, с портфелем, и вид имел заговорщицкий.

— Ну что, страдальцы Ромео и Джульетта? — подмигнул он, запирая дверь на щеколду. — Докладываю. Канал найден.

Степан вскочил, опрокинув табуретку.

— Гриша… Родной… Не томи!

— Есть борт. Транспортник. Летит завтра утром с Чкаловского. Везет запчасти для наших в ГСВГ. Командир экипажа — мой должник, я его от трибунала отмазал в сорок пятом. Он возьмет пакет. Лично в руки не передаст, конечно, но оставит в Бабельсберге у Крауса. А Краус передаст Хильде.

Степан схватил Рогова в охапку и поднял в воздух, как пушинку.

— Гришка! Век буду должен!

— Поставь на место, медведь! — захрипел Рогов. — Раздавишь кормильца. Давай письмо. И шоколадку положи, для пацана.

Степан дрожащими руками вложил треугольник в конверт, сунул туда же плитку «Гвардейского» шоколада, которую хранил как зеницу ока.

— Скажи летуну… Пусть аккуратно. Это жизнь моя там летит.

— Всё будет чисто. Летай самолетами Аэрофлота, — усмехнулся Рогов, пряча конверт в портфель. — Всё, я побежал. А ты, Степа, чемодан-то разбери. Ждать долго придется. Не сиди на узлах.

Когда Рогов ушел, Степан сел на кровать. Лицо его разгладилось. Появилась цель. Нитка не оборвана.

— Разберу, — сказал он, глядя на чемодан. — Надо жить, Володя. Надо работать. Денег скопить. Чтобы, когда она приедет, у нас угол был. Свой.

Май в Москве наступил бурно. Сирень цвела в палисадниках, тополиный пух начинал свой полет.

Владимир сидел на скамейке Чистопрудного бульвара. Мимо проезжал трамвай «А» — знаменитая «Аннушка». Красный вагон, звеня, катился по рельсам. Владимир смотрел на него и видел другой трамвай — желтый, берлинский, плывущий в синих сумерках.

В руках он держал свежий номер «Правды».

На третьей полосе была статья. Небольшая, подвальная, но важная. «О фильме „Возвращение весны“».

Владимир пробежал глазами текст. Статья была написана эзоповым языком.

*«…Режиссёр В. Леманский создал полотно, полное противоречий. С одной стороны, мы видим мастерское владение камерой и выразительную силу образов. С другой — автор грешит излишним абстрактным гуманизмом, порой забывая о классовой сущности конфликта… Однако фильм убедительно показывает моральное превосходство воина-освободителя…»*

Это была охранная грамота. Фильм не шедевр соцреализма, но и не диверсия. Его не запретят. Он будет жить своей тихой жизнью в клубах и окраинных кинотеатрах, капая на мозги зрителей каплями добра.

— Читаете? — раздался голос рядом.