Степан поднял глаза. В них было удивление и благодарность.

— Спасибо, — выдавил он и отправил в рот кусок омлета.

Они ели молча несколько минут. Только стук вилок о фаянс да гудение огня в плите нарушали тишину. За окном кухни серый утренний свет становился ярче, пробиваясь сквозь туман.

— Знаешь, Гриша, — сказал Владимир, намазывая абрикосовый джем на ломоть черного хлеба. — Я пока бегал, смотрел на город. И вот что я думаю. Нам нужно менять внутреннюю «оптику».

— В смысле? — встрепенулся Степан. Он уже пришел в себя, еда возвращала его к жизни. — Объективы другие брать? У нас же полтинники и тридцатьпятки.

— В переносном смысле, Степа. В голове оптику менять. — Владимир отложил бутерброд и подался вперед. — Мы приехали снимать победу. Но победа здесь выглядит не как салют. Она выглядит как тишина. Оглушительная, тяжелая тишина после бури. Мы не должны снимать их унижение. Мы должны снять их растерянность.

— Растерянность? — переспросил Рогов, подливая себе кофе. — Они нас убить хотели, Володя.

— Такая растерянность, что они поверили в идола, а идол рухнул и придавил их самих, — ответил Леманский. — Я видел сегодня женщину в трамвае. Она улыбалась. Просто так. Вот эту улыбку нам надо поймать. Жизнь, которая пробивается сквозь бетон. Наш фильм должен быть не про то, как мы их победили, а про то, как мы вместе пытаемся остаться людьми. Нуарный гуманизм. Тень и свет.

Степан задумчиво жевал сало.

— Тень и свет… — пробормотал он. — Если про тени говорить… Вчера этот старик, Краус, дело говорил. Про зеркала. У нас пленки мало чувствительной кот наплакал. Света не хватит, чтобы большие планы в павильонах заливать. Придется работать на контрастах. Жесткий свет, глубокие тени.

— Именно! — подхватил Владимир. — Недостаток техники мы превратим в стиль. Пусть темнота будет действующим лицом. Пусть руины выступают из мрака частями. Это создаст атмосферу тайны. Нам не нужно показывать все разрушения. Достаточно показать одну разбитую стену, но так, чтобы зрителю стало холодно.

Степан оживился. В нем проснулся профессионал.

— Тогда мне нужны отражатели. Много. И дымы. Краус прав, дым дает объем.

— У них на студии остались дым-машины? — спросил Владимир.

— Я утром созвонился с комендатурой и со студией, — вмешался Рогов. — Немцы — народ педантичный. Они все оборудование описали, смазали и на склад положили. Даже после бомбежек. У них там даже «Аррифлексы» лежат, Володя! Ручные камеры. Легкие. Можно с плеча снимать.

— С рук? — удивился Степан. — Это же тряска будет. Брак.

— Это будет жизнь, — отрезал Владимир. — Документальность. Дыхание камеры. Мы возьмем эти «Аррифлексы». Мы пойдем с ними в толпу, в завалы, в квартиры. Штатив — это статика, это памятник. А нам нужно движение.

Он встал из-за стола и прошелся по кухне.

— План такой. Сегодня мы делаем разведку боем. Едем на студию, принимаем технику. Степа, ты главный по железу. Тряси этого Крауса, пусть показывает все закрома. Ты должен знать их камеры лучше, чем они сами.

— Сделаю, — кивнул Степан. Глаза его загорелись холодным, деловым огнем. — Уж в железе я разберусь.

— Гриша, — повернулся Владимир к Рогову. — На тебе тыл. Провизия, пропуска, бензин. И еще… Узнай насчет пайков для немецкой группы.

— Пайков? — Рогов поднял бровь. — Кормить их?

— Да. — Владимир остановился напротив друга. — Мы не сможем работать с голодными людьми. Голодный человек думает о хлебе, а не о фокусе. К тому же, это… правильно. Мы победители. Великодушие — привилегия сильных.

Рогов почесал затылок.

— М-да. Задача. Интендант меня сожрет. Но… ладно. Придумаю что-нибудь. Спишем на «расходные материалы».

— А я, — продолжил Владимир, — поеду с Вернером. Он обещал показать кирху. Мне нужно найти место для финальной сцены. И рояль.

— Рояль? — переспросил Степан. — Зачем рояль в кирхе?

— Затем, что музыка — это единственное, что не разрушается бомбами. Представь: разбитый свод, снег падает внутрь, на каменный пол. Черный рояль и музыка Баха, которая улетает в небо.

В кухню заглянул водитель Ганс.

— Битте… Товарищи. Машина готова. Время.

Поездка до студии DEFA заняла полчаса. Ганс вел машину осторожно, объезжая воронки и кучи битого кирпича. За окном автомобиля проплывал искалеченный мир. Скелеты зданий тянули к небу обгорелые балки, но у подножия этих руин уже кипела жизнь. Торговцы раскладывали на газетах какой-то скарб, мальчишки бегали с пачками газет. Регулировщица на перекрестке, советская девушка с флажками, лихо крутилась на пятачке.

Студия встретила их суетой. Это был город в городе. Огромные ангары павильонов, уцелевшие административные здания из красного кирпича. Здесь пахло краской, ацетоном и старой пылью — запахом кулис.

Малер ждал их у входа. Сегодня он выглядел бодрее.

— Доброе утро, господа! — поприветствовал он их. — Ваша группа уже в сборе. Мы подготовили павильон номер три. И склад техники открыт.

Степан, не теряя времени, сразу направился к Краусу, который курил трубку у входа в склад.

— Герр Краус! — крикнул он еще издали. — Показывайте ваше богатство. Мне нужны «Аррифлексы» и все светосильные объективы, что есть.

Краус выпустил клуб дыма и едва заметно улыбнулся.

— Идемте, молодой человек. Я покажу вам то, от чего у вас задрожат руки. У нас есть линзы, которые видели Марлен Дитрих в живую.

Рогов исчез в недрах бухгалтерии вместе с Малером. Владимир остался один у входа. К нему подошел Вернер. Парень выглядел так, будто не спал всю ночь. Глаза лихорадочно блестели, руки теребили ремень старого фотоаппарата «Лейка».

— Герр режиссер… Владимир, — робко начал он. — Мы поедем? В кирху?

— Да, Вернер. Прямо сейчас.

Они взяли студийный джип. Вернер сел за руль. Он вел машину уверенно, гораздо лучше, чем держался в обществе людей. Они ехали в центр Берлина, в район Митте. Чем ближе к центру, тем страшнее становились разрушения. Здесь уже не было отдельных домов — здесь были каньоны из битого камня.

— Знаете, Владимир, — вдруг сказал Вернер, не отрывая взгляда от дороги. — Я думал, вы меня убьете вчера. Ну, то есть ваш друг. Он имеет право.

— Никто не имеет права убивать безоружного, Вернер, — тихо ответил Владимир, глядя в окно. — Это закон. Степан… у него своя война внутри. Но он отходчивый. Если ты будешь хорошо работать, он за тебя горой встанет. У русских так: от ненависти до любви один шаг, и этот шаг — совместный труд.