— Не могу, — она поджимает губы, отрицательно мотая головой.

— Ладно, тогда вопрос: «Почему ты не можешь быть честной со мной»?

— Дело не в честности, Мигель. Дело в том, что если я открою тебе некоторые хреновые аспекты…

— Фиолетовый.

— …своей жизни, то я втяну тебя в неё. А я не хочу тебя в неё втягивать. Пока ничего не знаешь, ты в безопасности. Сечёшь?

— А если мне нужно это знать, чтобы быть именно в безопасности?

— У тебя просто орешек маленький, — фыркает она, показывая на мою голову.

Она что, назвала мой мозг орешком? Боже.

— Я серьёзно, Раэлия. Я знаю, что твой отец не так прост. Он кто-то очень авторитетный, связанный с криминалом, как и ты, как и Роко, как и Дрон, как и все, кто тебя окружают. И раз мы как бы на свидании, наши отношения развиваются, и ты живёшь со мной, то я должен быть в курсе всего, чтобы успеть защитить тех, кто мне дорог, Раэлия. Это мой выбор, ведь я мог просто уйти сегодня и выставить тебя за дверь, забыть о тебе и не сидеть здесь с тобой, не спрашивать ни о чём, а жить в неведении. Я так не хочу. Я сделал свой выбор и должен знать. Должен, слышишь? Я не так слаб, как тебе кажется. Я выдержу. На работе я встречаюсь с огромным количеством плохих вещей, у меня толстая кожа. И, вероятно, я мог бы помочь тебе в чём-то разобраться. Я неглупый.

— Знаю, что ты неглупый. До хрена умный.

— Фиолетовый.

— Ты уверен? Обратной дороги не будет, — Раэлия бросает на меня беглый напряжённый взгляд, и я успеваю кивнуть, прежде чем она отводит его. Она больше не смотрит мне в глаза, потому что ей сложно признаться в том, что сделала. Это плохое. Это что-то очень плохое. А она… наверное, не произносила подобное вслух.

— Это насильники. Это нелюди. Я охочусь за насильниками и педофилами. Полиции насрать на жертв, я за них мщу, — едва слышно говорит она.

Вот оно что. Вот теперь всё и становится на свои места. Уверенность в догадке об изнасиловании Раэлии крепнет.

— Хорошо. Принимается. Моя очередь, — беру розу и начинаю считать. Надеюсь, что сегодня мы узнаем много важного друг о друге, и это поможет нам в будущем. Но я не отступлю. Я узнаю сегодня всё или же большую часть.

Рэй

Доверие — это такая вещь, о которой всегда жалеешь. Время идёт, люди меняются, но слова, сказанные ранее, никуда не исчезают. И это слабость. Твоя слабость, которую ты доверила другому человеку, а он может и предать. Поэтому я даже Роко не доверяю, хотя люблю его, он мой брат. Но если Роко дать выбор, кого спасти, меня или Дрона, знаю, что он спасёт Дрона, и я никогда не буду винить его за это. Я не смогу дать Роко то, что даёт ему Дрон. Не смогу любить его так же, как любит Дрон. Поэтому выбор очевиден, и это нормально. Но вот что касается Мигеля… чёрт, он такой… такой вселяющий в тебя уверенность, что ты реально в безопасности. Я ни хрена не понимаю, как ему это удаётся, но стоит лишь один раз взглянуть ему в глаза, и мир перестаёт быть вражеским. Мигель окружён чёртовым светом, а я ненавижу этот свет, просто терпеть его не могу. И по этой же причине Мигель меня бесит. Я хочу быть такой же, как он. Это моя мечта, которая давно стала воспоминанием, причём тоже очень бесячим. Это слабость, а я её отвергаю. Но что я делаю? Доверяю. И я знаю, что поплачусь за это. Знаю, что это ничего не изменит между нами в лучшую сторону, да я и не жду этой лучшей стороны. Однажды просто исчезну из его жизни, и он забудет обо мне, но я буду помнить. Буду снова помнить о том, что выбрала свой путь. И это путь одиночки, чтобы больше никогда и никто не смог разрушить меня.

— Не верю в то, что ты заставила меня это сделать, — бубнит Мигель, снова обуваясь.

Вытираю слёзы от хохота, хватая розу.

— Ты сам напросился, — замечаю я.

— Это просто невероятно, Раэлия. Никто в здравом уме не заставляет людей нюхать свою обувь, — тихо возмущается он.

— Ну, насколько я помню, ты убеждал меня в том, что у тебя ноги воняют. Я подумала, что это должно быть весело скормить тебе твою же ложь, — снова смеюсь.

— Я сказал это, потому что посчитал такой вариант разумным, чтобы доказать тебе, что я не самый лучший кандидат тебе в партнёры, — фыркает Мигель.

Мрачнею, когда остаётся последний лепесток, а это значит, что я снова буду отвечать на вопросы.

— Можешь оторваться по полной, — раздражённо цокнув, бросаю в него стебельком от розы.

— Я и собираюсь это сделать. Что ж, продолжим, — он потирает руки, словно ему в кайф болтать обо мне и моих пристрастиях. А это хреновые пристрастия. — Итак, ты сказала, что охотишься за насильниками и педофилами. И что ты делаешь? Как ты их находишь?

— Просто, — пожимаю плечами и ухмыляюсь. — Я изучила их повадки. Им нравится проявлять власть над своими жертвами. Им нравится их унижать, потому что сексуальное насилие для них — это возможность доказать свою значимость. Это патологическое заболевание, и они не могут остановиться. Насильники и педофилы никогда не останавливаются на одной жертве. Где одна, там и две, а потом хуже. Чем чаще они это делают, тем ближе к убийству, и оно случается. Поэтому всё проще простого, нужно выследить их, зацепить и спровоцировать.

— Выследить? То есть ты сидишь в машине и ждёшь, когда за тобой придут? Или ты… что ты делаешь? Я не совсем понимаю, — хмурится он.

Тяжело вздыхаю и недовольно поджимаю губы. Ну вот, теперь он хочет, чтобы я выложила все свои секреты.

— Зачастую жертва не я. Абсолютно не я. Это другие люди. Я просто знаю, что это случится. У меня есть список, по которому я следую.

— И где ты берёшь этот список?

— Из полицейских отчётов. Я легко могу влезть в любую базу данных. Могу найти любого человека по самому дерьмовому фото и выследить его по городским камерам.

— Фиолетовый. Выходит, что ты открываешь полицейские рапорты по поиску о педофилии или насилии?

— У меня настроен радар на эти заявления. Эти заявления существуют от силы пару часов, порой и того меньше, иногда их, действительно, изучают и пытаются вычислить и поймать насильников, но зачастую просто удаляют. Насилие в любой форме для полиции самое хреновое дело.

— Фиолетовый.

— Они ненавидят иметь с этим дело, да и порой насильниками являются довольно неприятные и состоятельные личности. У каждого отделения полиции есть крыша. То есть те, кто им помогает, и те, кого полиция прикрывает. Везде есть подсадные утки, и они не дают подобному делу дать корни. Полиция начинает работать над делом о насилии, если дело предано огласке, но в восьмидесяти процентах жертвы остаются жертвами, а насильники не получают по заслугам. Поэтому я вытаскиваю подобные дела, нахожу насильников и убиваю, но не быстро. Предпочитаю их мучить, вытаскивать из них признания, которые публикую на том же «Ютубе». Это для меня своего рода терапия. Я кайфую, когда они рыдают передо мной. Но иногда я просто их убиваю, чтобы отплатить им той же монетой. Некоторые из них слишком агрессивные и крупные. Я прекрасно понимаю, что у меня другая весовая категория, и нужно их убить быстро, но люблю растягивать удовольствие.

— Ты словно маньяк, — шепчет Мигель.

— Точно, — усмехаюсь я. — И мне это нравится.

— Но почему? Ты не должна делать этого, Раэлия. Ты…

— О-о-о, давай ты просто заткнёшься, — злобно перебиваю его.

— Фиолетовый. И я веду с тобой диалог, поэтому хочу знать ответ.

— Тогда попробуй в следующий раз. Я ответила на твой вопрос, — отрезаю я.

— Ладно, — глубоко вздохнув, Мигель берёт розу и отрывает лепестки.

Я наблюдаю за ним. Его явно лёгкое настроение испарилось. Я знаю, что последует после этого разговора. Он просто психанёт и обвинит меня в том, что я убийца и психопатка. Я в курсе, и уже привыкла к тому, что люди меня так называют, даже Роко и Дрон. Они вот никого не убивают, если у них нет такого задания. Дрон так, вообще, против убийств, он верит в правосудие, а мы верим в пули и ножи. Дрон гуманный, чем и заразил Роко. Они зачастую действуют против меня и возмущаются моим прогулкам по ночам. Поэтому я вру им, что просто пью и тусуюсь, трахаюсь и делаю другие сумасбродные вещи. Отец, конечно, должен быть в курсе, но я сомневаюсь в этом. Я очень хорошо умею избавляться от трупов и прятать их, или же выставлять всё, как самоубийство. Огромный опыт, который я получила именно благодаря своему папочке. А алкоголь… это уже другая тема.