Ком в горле не даёт мне говорить дальше. Я пытаюсь сглотнуть его, но кажется, что у меня в гортани застряло это лезвие. Оно рвёт мои связки, и я захлёбываюсь кровью.

— Господи, какой ужас, Раэлия. Какой ужас, — шепчет Мигель, крепче прижимая меня к себе.

Может быть, именно его тепло помогает мне. Может быть, то, что он не оттолкнул меня, а наоборот, пытался таким образом даже от воспоминаний защитить. Я не знаю. Но у меня появляются силы говорить дальше.

— Труп мамы никто не убрал ни через день, ни через месяц. Он вонял, разлагался и гнил у меня на глазах. Мне пришлось забиться в дальний угол камеры, дышать через раз, и тогда у меня случилась первая паническая атака. Я не смогла её пережить и от нехватки кислорода потеряла сознание. Прошёл ещё один месяц, я просто смотрела перед собой и ничего не видела, кроме темноты вокруг. Мне так хотелось добраться до трупа мамы и вытащить из неё лезвие, чтобы убить себя. Никто за мной не приходил. Я перестала считать дни. Жила в гнили, вони и безумии. В тихом безумии. Я даже не особо почувствовала что-то, когда ко мне пришли, что-то вкололи, и тогда стало так спокойно, так хорошо. Мысли исчезли из головы, я только ощущала, что меня куда-то несут, затем моют. А потом я словно очнулась в слишком яркой комнате. Я не могла пошевелить ни ногами, ни руками, не укусить кого-то из тех, кто лапал моё тело. Моё тело не принадлежало мне, это потом я узнаю, что это был наркотик парализующего действия. Ты находишься в сознании, знаешь, что с тобой делают, но защитить себя не можешь. Так и я не могла. Они снимали то, как насиловали меня. Много раз. Это был ад. Кричать внутри, давиться рвотой и желчью, желать умереть, а по факту ты сделать ничего не можешь. Они сняли все на плёнку и отправили её отцу. Меня снова бросили в камеру, жить уже не хотелось. Я перестала есть. Перестала пить. Слёз не было. Я хотела умереть от стыда, отчаяния, бессилия и оттого, что я слабая девчонка. Казалось, что как только я закрывала глаза, то слышала их голоса, чувствовала, как они рвут моё тело на части. Казалось, что когда я открывала глаза, они стоят вокруг меня и снова смеются надо мной. Свой четырнадцатый день рождения я встретила именно там. Я не особо помню, когда увидела Роко. Я думала, что умерла. Я кричала ему, чтобы он спасался. Я пережила паническую атаку, и меня снова усыпили. В кошмарах, в которых пребывала всё то время, пока не очнулась в больнице, я видела насильников и маму, она инструктировала их, как сделать мне побольнее. Полгода длилось моё заточение в камере. Отец нашёл меня только через полгода и обвинил в том, что я слабая шлюха, какой была и моя мать.

Замолкаю, больше не желая разговаривать ни о чём. Замолкаю, как замолчала тогда, когда отец требовал рассказать ему всё, что произошло. Замолкаю, вспоминая, что папе было плевать на меня, ему было неинтересно, что меня не было в школе, он даже не проверил. Ему было насрать на то, где я и с кем, как себя чувствую и хочу ли жить. Ему было насрать. Он радовался тому, что мамы больше нет. Ему было насрать на меня. И тогда началась моя жизнь «после».

Мигель

Как говорят: «Жизнь меня к такому не готовила». Это, действительно, то, что я чувствую. Хотя я даже не знаю, что чувствую. Я в замешательстве. Нет, определённо я просто в ужасе и шоке оттого, что подобное реально может существовать. Раэлия словно рассказала мне сюжет к боевику или трагедии, но точно не описание реального опыта. Это настолько бесчеловечно, что я даже не могу подобрать слов в ответ. Конечно, я знаю, что наш мир прогнил, и мне доводилось слышать и видеть многое. Но… одно дело, когда ты смотришь сюжет по телевизору, или тебе рассказывает кто-то об ужасающем событии, другое дело, когда это касается близкого тебе человека. И в такие моменты сложно что-то сказать, ещё сложнее поддержать и найти правильные слова.

Теперь многое встаёт на свои места. Большая часть из того, что оставалось для меня загадкой. Теперь понятно, почему Раэлия не допускает прикосновений к себе. Дело не только в насилии, но и в том, что прикосновения для неё это нечто вроде награды людям за то, что они поступили хорошо. Стало понятно, куда делась их мать. Понятно, почему Раэлия так ненавидит отца. Понятно, откуда в ней желание отдать еду тем, кто голодает. Многое стало понятно для меня. Но абстрагироваться, чтобы самому принять все факты, сложно. Мне больно за Раэлию. Больно настолько, что хочется защитить её от всего внешнего мира и спрятать за собой.

Глажу Раэлию ладонью по спине, прижимая к себе, и смотрю перед собой. Господи, почему мы такие мелочные? Почему какие-то глупости для нас важнее человеческой жизни? Откуда в людях появляется такая жестокость убивать других, себе подобных? Я никогда этого не пойму, и подобные люди для меня больные люди, которых необходимо запирать на сотню замков без возможности лечения.

Раэлия не спит. Я слышу, как часто бьётся её сердце рядом с моим. Она о чём-то думает, страдает и снова переживает тот ад, который всё никак не отпустит её.

— Были ли последствия? — шёпотом спрашиваю. — Я имею в виду… инфекция, беременность…

— Нет, — с отвращением выпаливает она. — Нет. Мне повезло, я была наиболее ценным товаром для них, чем мама. Мама была приговорена к смерти, а я… я попалась случайно. Не думаю, что они, вообще, что-то планировали со мной делать, я была свидетелем. И также я была довольно значимой персоной в нашем мире. Они понимали, что если убьют меня, то им тоже конец. Лучше обменять меня на деньги, большие деньги и защиту от моего отца. Это было намного выгоднее, чем моя смерть.

— Но если это так, то почему твой отец не пришёл сразу же?

— Я не знаю. Думаю, что он надеялся, что всё разрешится само, что они просто меня убьют, и дело с концом. Но они меня не убили. Они тянули время, а папочка даже… не волновался, где я и что со мной. Как можно не понять, что твоего ребёнка нет в школе полгода? Как?

— А Роко? Где был Роко?

— Роко тогда уже учился в колледже на первом курсе, он был занят вечеринками и учёбой, потому что знал, что не может просрать колледж. У меня забирали телефон на время учёбы, и я не могла даже написать ему. Мы никогда не созванивались во время учёбы, только на каникулах встречались. Думаю, что Роко даже не знал о том, что мама исчезла. Мама иногда улетала одна, отдыхала от нас, развлекалась, поэтому в том, что она перестала общаться с Роко, не было ничего подозрительного.

Ненависть на отца мне тоже понятна, но я больше услышал вину матери. Раэлия даже себе не может признаться в том, что отец стал для неё козлом отпущения. Нет, я не отрицаю, что у него жестокие меры воспитания, и помню, что он сделал с Дроном. Но в данной ситуации я бы всё же не казнил отца Раэлии, там лежит вина на обоих родителях. Но Раэлия почему-то очень обеляет память матери, хотя по факту женщина сдала своего ребёнка, убила себя у него глазах, не стыдилась выживать и по факту бросила своего ребёнка, чтобы спасти свою задницу. Вот что я увидел.

— Я могу спросить тебя о чём-то ещё, или ты больше не хочешь разговаривать на эту тему? — мягко интересуюсь.

— Спрашивай, Мигель. Спрашивай, — шепчет в ответ Раэлия.

— А что было потом? После того как ты оказалась в больнице?

— У меня были постоянные панические атаки. Причиной их возникновения был любой новый человек, яркий свет, шум, да и всё вокруг. Мне постоянно давали снотворное или успокоительное. Меня даже не могли нормально осмотреть, поэтому врачам приходилось усыплять меня, а потом проводить диагностику. И мне казалось, что я в другом аду, вокруг меня снова враги, которые хотят причинить мне ещё больше вреда. Успокоительное стало для меня наркотиком. Я полностью потеряла контроль над собой и своими мыслями, а зачастую была заточена в своём сознании словно в клетке. Я не могла принять тот факт, что меня освободили. Не хотела, чтобы меня пичкали наркотиками, поэтому изо всех сил пыталась показать, что я в порядке. Но я не была в порядке, я врала. Я начала учиться врать о том, как себя чувствую, именно в больнице. Затем меня отправили в психиатрическую клинику, я уже рассказывала тебе об этом.