Она думает, что убежала. Она просто перемещает игру на другую территорию. Теперь у неё есть время собраться с силами. И у меня есть время подготовить для неё самую совершенную ловушку из всех – ловушку, из которой она не захочет сбежать. Ловушку под названием «её собственная карьера».

Игра начинается заново. Но кот выходит из образа охотника. Он становится стратегом. А мышь… мышь превращается в достойного противника. И от этого только интереснее.

Глава 35. Катя

Самолёт отрывается от земли, и Анталья превращается в игрушечный городок, рассыпанный по изумрудному ковру побережья. Я ждала этого момента. Ждала облегчения, выдоха, чувства, что тяжесть сброшена. Вместо этого в груди тягучая пустота. Как будто кто-то выскоблил оттуда всё живое, оставив только холод и эхо.

Я шла к нему вчера, зная. Зная, что между нами, после всего сказанного и несказанного, остался только один язык, который мы оба понимаем. Язык тела. Это был мой выбор. Мой подарок нам обоим на прощание. Последняя точка, поставленная не словами, а кожей, теплом, болью.

Я позволила себе это. Не как жертва, не как должница. Как хозяйка положения, которая решает, когда и как закончить эту странную, изматывающую симфонию. Я вошла в его пентхаус не сдаваться. Я вошла, чтобы забрать своё. То, что принадлежало мне по праву этой безумной связи: последнюю ночь. Чтобы стереть в пыль гнев, обиду, непонимание. Чтобы осталась только… чистая, обжигающая правда того, что было между нами с самого начала. Химия. Притяжение. Вызов.

И это сработало. Взрыв был ядерным. Мы не занимались любовью. Мы сражались. Касаниями, укусами, шёпотом, который больше походил на рычание. Мы пытались впитать друг друга, растворить, причинить боль так, чтобы запомнилось навсегда. Чтобы шрамы от этой ночи остались не только на коже, но и где-то глубже.

А потом… потом пришла усталость. А за ней – тишина. Неловкая, нежная, невыносимая. Он гладил мои волосы. Его пальцы дрожали. И тогда он сказал «Останься. Пожалуйста».

Не приказ. Не ультиматум. Мольба. Сорвавшаяся с губ человека, который никогда ни о чём не просил. Это было страшнее любой его ярости. Потому что в этом «пожалуйста» я увидела трещину в его гранитной уверенности.

Я не могла остаться. Если бы я сказала «да» тогда, под утро, в этом хрупком перемирии, это был бы конец мне. Конец той Кате, которая вырвалась из провинции, чтобы строить себя сама. Я растворилась бы в его мире, в его правилах, в его войне с отцом и самим собой. Стала бы призом, компромиссом, вещью. Даже самой любимой и драгоценной вещью. Но вещью.

Проснувшись на рассвете, хотела тихонько улизнуть без прощаний. Но выход бал заблокирован Дамиром, спящим в кресле. Он был такой… беззащитный в этот момент. Такой красивый… Мой новогодний принц. Мой долгий страх и бесконечная боль последних месяцев. Мой враг и моё желание.

Теперь он не хотел меня отпускать не только из-за страха потери контроля. Было в этой последней попытке меня удержать что-то еще. Человеческое.

Я не стала его будить и устраивать скандал, как он, вероятно, ожидал. Надела его рубашку, пахнущую им и нашей последней ночью. И пошла варить кофе. Снова. Как 31 декабря. Только теперь не в кофе-машине, а в турке. Турецкий кофе, как научила меня Дениз. И это тоже ритуал прощания. Навсегда.

Самолёт набирает высоту, в иллюминаторе – только белое, пушистое марево облаков. Без прошлого, без будущего. Как моё состояние.

Боль не стихает. Она – сосущее чувство под рёбрами, тупая ломота в висках. Но это не боль от потери любви. Это боль от отрезания части себя. Части дикой, непокорной, жестокой и невероятно живой. Той части, что отвечала на его вызовы, ненавидела его цинизм, восхищалась его силой и видела в его глазах того потерянного мальчика, которым он больше никогда не станет.

Чувства трансформируются. Ненависть выгорела в огне прошлой ночи. Остался… осадок. Сложный, горький. Уважение к достойному противнику. Признание его силы. И это смутное, необъяснимое чувство, которое просыпается, когда вспоминаю, как дрожали его пальцы в моих волосах.

Я стараюсь думать о будущем. Москва. Диплом. Поиск работы. Новая жизнь. Она будет трудной, конкурентной, иногда одинокой. Но она будет моей. Я буду строить её сама, кирпичик за кирпичиком, без оглядки на чьё-либо одобрение или неодобрение. Без страха, что завтра всё рухнет из-за чьего-то каприза или семейной драмы.

В сумке лежит толстая папка с характеристикой. Безупречная. Мой пропуск. И лежит, свёрнутая в пластиковый пакет, его рубашка. Та самая, в которой я варила кофе. Я взяла ее на память. Она пахнет им. Дорогим сандалом и едва уловимым, горьковатым дымом. Запах врага. Запах любовника. Запах человека, которого… с которым ничего не может быть.

Я закутываюсь в плед авиакомпании, но холод идёт изнутри. И изнутри же приходит странное, необъяснимое спокойствие. Я сделала правильный выбор. Самый трудный. Самый взрослый. Я выбрала себя.

«Это не конец», – сказал он.

Пусть. Пусть это будет не конец, а точка отсчёта. Точка отсчёта для новой меня. Той, что прошла через огонь, лёд и безумие по имени Дамир Рудин, и вышла с другой стороны. Не сломленной. Сильнее.

Самолёт пробивает слой облаков. Внизу открывается бескрайнее, синее, безразличное море. Потом появится земля. Чужая, родная, моя.

Я закрываю глаза. Чтобы не плакать. Чтобы собрать все осколки себя в один целый, крепкий, новый сосуд. Готовый к полёту.

Глава 36. Катя

Дождь в Москве пахнет иначе. Не оливой, горячим асфальтом и морем. Он пахнет углем, влажной пылью и какой-то вечной промозглой тоской. Я стою под козырьком аэропорта «Внуково», сжимая ручку чемодана, и делаю первый, глубокий вдох. Возвращение.

«Домой» – мысль звучит фальшиво. Москва никогда не была домом. Она была целью. Полигоном. Местом, где нужно было выжить и пробиться. Сейчас она – убежище. Где я могу начать всё с чистого, промокшего под дождём листа.

Лиза встречает меня с распахнутыми объятьями и круглыми от ужаса глазами.

– Боже, Кать, что с тобой? Ты как тень!

Она права. Зеркала в турецких номерах лгали, приглушённый свет был ко мне добр. Здесь, в резком свете терминала, я вижу всё: синяки под глазами, впавшие щёки, резче обозначившиеся скулы. Я похудела на все те килограммы, что с таким трудом наела за годы учёбы. Я – живое доказательство стресса, недосыпа и внутренней войны.

– Устала с дороги, – бормочу я, позволяя ей обнять меня. Её запах – дешёвые духи и сигареты – самый родной и знакомый в этом мире. – И работа там была нервная.

– Брось ты эту Турцию к чертям! – Лиза хватает мой чемодан. – Теперь ты дома. Всё будет хорошо.

«Дома». Повторяю про себя, садясь в такси. За стеклом плывут знакомые, унылые пейзажи окраин. Будто и не уезжала. Будто не было ни роскошных холлов, ни его пронизывающего взгляда, ни его рук, оставляющих синяки на бёдрах… Я резко трясу головой, гоня прочь образы. Они – как дурной сон. Их нужно забыть. Похоронить.

Первые дни – сплошной туман. Я пытаюсь отоспаться, но просыпаюсь от каждого шороха. Я молчу, разговаривать не хочется. Лиза пытается расшевелить старыми анекдотами, сплетнями про общих знакомых. Я улыбаюсь, киваю, но внутри – вакуум.

Нужно действовать. Действие – лучшее лекарство от мыслей.

Я обновляю резюме. Рассылаю. Откликаюсь на вакансии. И – о чудо! – отклики приходят почти мгновенно. Уже через три дня у меня первое собеседование. В кадровом агентстве, специализирующемся на гостиничном бизнесе. Менеджер, симпатичная женщина лет сорока, смотрит на мои турецкие рекомендации, и её глаза загораются.

– Опыт работы в «Demir Palace»? И с личным проектом Дениз Озкан? Да вас тут с руками оторвут, Екатерина!

Она произносит это имя – «Озкан» – и у меня холодеет внутри. Но она не замечает. Она уже листает список вакансий.

– Вот. «Hospitality Solutions». Международный консалтинг. Ищут ассистента менеджера проектов с опытом работы на Востоке и знанием турецких реалий. Зарплата… – она называет сумму, от которой у меня перехватывает дыхание. Это в два раза больше, чем я рассчитывала. – Заинтересованы?