Я смотрю на эти строчки, и они кажутся глотком свежего воздуха в затхлой, предопределённой камере, куда меня пытаются загнать.

Отец хочет контроля? Хочет играть в династические браки?

Что ж. У меня есть своя фигура на доске. Невеста из сталелитейной династии – это громко, скучно и предсказуемо.

А стажёрка из русской провинции, которая пахнет тропиками и смотрит на тебя, как на врага, – это тихо, опасно и совершенно непредсказуемо.

И впервые за долгое время я чувствую не ярость, а холодную, решительную волю. Я поеду в Стамбул. Но я не поеду один.

Я набираю номер Альберта.

– Измените мои планы. Мой вылет в Стамбул в пятницу утром. И добавьте в список сопровождающих: Дениз Озкан. И… Екатерину Сокольскую. Формально – для презентации её наработок по молодёжному проекту руководству группы. Подготовьте для неё соответствующий меморандум.

– Понял, Дамир-бей, – голос Альберта бесстрастен, но я знаю, какие вопросы крутятся у него в голове. Зачем? Зачем везти стажёрку на семейный ужин, пахнущий смотринами?

– И, Альберт, – добавляю я, глядя в окно, где начинается новый день, такой же прекрасный и безразличный ко всем нашим человеческим драмам. – Найдите лучший бутик в Анталье. Нужно подобрать для Сокольской соответствующее случаю платье. Скромное, но безупречное. Счёт, как всегда, отправьте мне.

Я кладу трубку. Ловушка захлопнулась? Возможно. Но если уж играть в династии, то играть до конца. И ввести в игру своего самого непредсказуемого, самого раздражающего и самого… желанного козыря.

Пусть отец видит, с кем на самом деле работает его наследник. Пусть видит будущее, которое я себе выбираю. Даже если это будущее – всего лишь дерзкая, упрямая иллюзия по имени Катя.

Глава 23. Катя

Солнце в Анталье слишком яркое, слишком жизнерадостное. Оно льётся через окно нашего общего рабочего пространства в библиотеке отеля, где мы с Дениз разбираем черновики её проекта. Лучи играют на страницах, выхватывая цифры и графики, но до моего мозга они не доходят. Внутри – сплошная, липкая тьма, в которой крутятся всего два слова.

Невеста Дамира.

Они вонзились в меня сегодня утром, когда Дениз, сияющая и взволнованная, влетела ко мне в комнату с чашками капучино.

«Кать, ты не представляешь! – воскликнула она, ещё с порога. – У нас в семье грандиозные новости! Папа наконец-то нашёл Дамиру идеальную пару!»

Я помню, как застыла с полотенцем в руках. Как мир накренился, а звук её голоса стал отдалённым, будто из-под воды.

«Что?»

«Да! Сельма Ялчин. Дочь отцовского партнёра. Она потрясающая! Умная, красивая, окончила Сорбонну, говорит на четырёх языках… Наконец-то брат остепенится! Папа хочет внуков, а группе – ну, ты понимаешь, стабильности».

Она говорила, а я стояла и чувствовала, как по лицу растекается маска приличия. Я улыбалась. Кивала. Говорила что-то вроде «как интересно» и «поздравляю». Автоматом. Пока внутри всё горело и крошилось.

Невеста.

Сейчас, за рабочим столом, стыд от той утренней слабости жжёт сильнее солнца. Какая я дура. Наивная, провинциальная дура. Я строила в голове целые сценарии противостояния, игры, борьбы воли. Видела в этой погоне что-то личное, пусть и извращённое. А для него… для него это было просто развлечение. Азартная охота на диковинку. Пока серьёзные люди решали его серьёзную судьбу.

Я для него – дерзкая стажёрка. «Запах маракуйи», экзотический, дешёвый аромат, который можно смыть, чтобы нанести что-то более дорогое, утончённое, подобающее его статусу. А Сельма Ялчин – это статус. Семья. Традиции. Династия.

Пропасть между нами вдруг стала не просто географической или социальной. Она стала онтологической. Мы с разных планет. Я – случайный метеорит, врезавшийся в его упорядоченную орбиту. Она – спутник, созданный для гармоничного вращения в его системе.

– Катя, ты меня слушаешь?

Я вздрагиваю. Дениз смотрит на меня с беспокойством, её карандаш замер над эскизом лобби зоны.

– Да, да, конечно. Ты говорила про интерактивные экраны.

– Я говорила про бюджет на эти экраны, – поправляет она мягко. – Ты вся в себе. Утро было… тяжёлым? После вчерашнего ужина?

Она думает, это из-за Дамира, из-за его давления. Она даже не подозревает, насколько глубоко она меня ранила своими «радостными» новостями. И я не могу ей этого сказать. Никогда. Это унизительно до слёз.

– Просто много мыслей, – отмахиваюсь я, снова утыкаясь в бумаги. – И проект, и… вообще.

– Знаешь, – Дениз откладывает карандаш и облокачивается на стол, её лицо становится серьёзным. – Не принимай близко к сердцу всё это с Сельмой. Да, это важно для семьи. Но… брат у нас сложный. Он не из тех, кого можно просто женить по расчёту.

Она пытается утешить. И делает только хуже. Потому что её слова дарят какую-то дикую, ни на чём не основанную надежду. А я тут же сама себе её выбиваю. Конечно, он сложный. Поэтому и играет со мной в кошки-мышки. Но когда дело доходит до выбора между «сложным» и «правильным», выбор мужчины в его положении предопределён. Особенно под давлением отца-скалы.

– Это же блестящая партия, как ты говорила, – произношу я, и голос звучит ровно, почти бесстрастно. – Образованная, красивая, из подходящей семьи. Логично. Разумно.

Дениз вздыхает.

– Да, логично. Иногда мне кажется, в нашей семье слишком много логики и слишком мало… жизни. Как в этом отеле. Всё безупречно, но пахнет не людьми, а деньгами и дезинфекцией.

Её слова – ключ. Тот самый, который мне нужен, чтобы перестать думать о своей дурацкой, разбитой гордости и начать действовать. По плану.

– А ты бы хотела, чтобы твоя жизнь пахла чем-то другим? – спрашиваю я тихо, поднимая на неё глаза.

Она замирает. Потом смотрит в окно, на сверкающее море.

– Иногда. Очень. Но у нас с братом… разные способы бунтовать. Он уходит в работу, в контроль. А я… хочу создавать что-то живое. Даже если это будет маленький, нишевый проект. Чтобы люди чувствовали себя здесь гостями, а не постояльцами.

– Ты права, – говорю я твёрдо. И это уже не игра. Это искреннее убеждение, ставшее оружием. – Ты имеешь на это право. Ты не обязана просто следовать правилам, которые установили другие. Даже если эти другие – твоя семья. Даже если это не «логично».

Дениз смотрит на меня, и в её глазах вспыхивает что-то родное, узнаваемое – потребность в поддержке, в одобрении.

– Ты так думаешь? Дамир считает меня наивной. Отец… отец просто не понимает, зачем это нужно.

– Потому что они смотрят на мир с высоты своих пентхаусов и отчётов, – говорю я, и в голосе прорывается та самая дерзость, которую я пыталась в себе задавить. – А мы – с земли. Или, в твоём случае, с уровня, где люди на самом деле живут, а не существуют по графику. Твой проект – это и есть жизнь. И никто не имеет права его обесценивать. Ни отец. Ни… Дамир.

Я произнесла его имя. И сердце ёкнуло, предательски и больно. Но я продолжаю смотреть Дениз прямо в глаза. Это мой план. Поддерживать её. Укреплять её независимость. Каждый её шаг к самостоятельности – это шаг к ослаблению его тотального контроля. И если в процессе мне удастся помочь ей избежать участи «логичной партии» в будущем… что ж.

– Спасибо, Катя, – Дениз улыбается, и её улыбка снова становится живой, озорной. – Знаешь, а ты иногда говоришь почти так же жёстко, как Дамир. Только… с другой стороны.

Это сравнение обжигает, как кислота. Я не хочу быть на него похожей. Я хочу быть его противоположностью. Его антитезой.

– Это не жёсткость. Это уважение к тебе, – поправляю я. – И к твоему выбору. В проекте. И во всём остальном, – говорю я, имея в виду Максима.

Я возвращаюсь к цифрам, пытаюсь вникнуть в колонки бюджета. Но мысли снова ускользают. К нему. К той сцене в саду, где он с такой животной яростью защищал Дениз от Максима. Он готов растерзать любого, кто посягнёт на его сестру. Но сам при этом летит в Стамбул на смотрины, организованные отцом. Где же его ярость там? Где его защита собственного выбора?