Это попадание в цель. Она бледнеет ещё больше. «Как же ты не догадалась, глупая?» – кричит её потрясённый взгляд.

– Зачем? – вырывается у неё шёпотом.

Вопрос не о стажировке. Вопрос обо всём. О новогодней ночи. О переводе. Об этой погоне.

– Потому что ты сбежала, – отвечаю я, и впервые за этот разговор позволяю голосу сорваться в низкий, животный регистр. Всё притворство, весь деловой лоск спадают в одно мгновение. – Никто от меня не убегает. Никогда.

Я вижу, как по её лицу пробегает волна страха. Но вместе со страхом – и вызов. Она откидывает голову.

– Я не ваша собственность.

– Нет? – это уже не разговор. Это ритуал. Я закрываю последнюю дистанцию. Моя рука поднимается. Мои пальцы касаются её щеки. Кожа горячая, бархатистая. Она замирает, словно поражённая током. – А чья же?

Она пытается отстраниться, но её спина уже упирается в стену. Лифта рядом нет. Пути к отступлению отрезаны. В её глазах мелькает паника дикого зверя в клетке. И я наклоняюсь.

Поцелуй – это не вопрос. Это утверждение. Захват. Наказание и напоминание. Это жёстко, властно, без права на отказ. Я жду, что она будет биться, кусаться, отталкивать.

Но происходит нечто иное.

Сначала её губы неподвижны, холодны. А потом… потом в них просыпается ответ. Сначала робкий, потом всё более яростный. Её руки, сжимавшие папку, разжимаются. Папка с глухим стуком падает на пол. Её пальцы впиваются в ткань моего рукава, не отталкивая, а цепляясь. В её ответном поцелуе – вся накопленная за эти месяцы ярость, стыд, отчаяние и та самая животная страсть, которую она так яро в себе подавляла.

Это длится мгновение. Вечность.

Именно этого я и хотел. И именно этого я испугался.

Она вырывается первая. Отталкивает меня, не силой, а внезапной, леденящей слабостью, которая разливается по её лицу вслед за осознанием. На её губах, припухших от моего поцелуя, играет отражение комнатного света. В её глазах – ужас. Не передо мной. Перед собой. Перед той частью себя, которая только что мне ответила.

– Нет, – выдыхает она. Это даже не слово. Это стон.

И прежде чем я успеваю среагировать, схватить её, удержать – она разворачивается, хватает с пола папку и выбегает. Дверь за ней захлопывается.

Я остаюсь стоять посреди гостиной. Губы горят. В ушах – стук собственной крови. Я провожу языком по нижней губе, будто пытаясь уловить остатки её вкуса – маракуйя и гнев.

Контроль? Какой ещё контроль?

Она только что доказала, что самый страшный враг моего контроля – это она сама. И моя собственная, неутолимая потребность в этой молодой женщине.

Но игра не окончена. Она только началась по-настоящему. И теперь у меня есть неоспоримое доказательство: её ответ. Он принадлежит мне. Как и она. Рано или поздно.

Я подхожу к бару. Рука слегка дрожит, когда я наливаю воды. Предлог был найден. Реакция получена. Но результат… результат оказался взрывоопасным и совершенно непредсказуемым.

И, чёрт побери, мне это нравится.

Глава 19. Катя

Сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухим, неровным стуком в висках. Я бегу по коридору, пока не упираюсь в служебную лестницу. Только здесь, в бетонной коробке, пахнущей чистящим средством, я останавливаюсь, прислонившись лбом к прохладной стене.

Он здесь.

Он не просто где-то в Турции. Он здесь, в этом отеле. В моем отеле. Моем убежище, моей награде, моем новом начале. И он все знает. Этот взгляд в лифте был не вопросом. Это был приговор. «Я тебя нашел. Игра началась».

Приказ явиться в пентхаус – не приглашение. Это петля. Затянутая вокруг моей мечты с изящной, циничной точностью. Отказаться – значит подписать себе профессиональную смерть. «Несобранная, конфликтная, отказывается от общения с руководством». Моя безупречная анкета, мои усилия – все это рассыплется в прах из-за одного его каприза.

Значит, нужно идти.

Я поднимаюсь к себе в комнату. Она маленькая, но с видом на внутренний сад. Моя крепость. Я смотрю на разложенные на столе распечатки, на план проекта с Дениз, на открытый ноутбук. Все это настоящее. А он – призрак из кошмарного прошлого, которое я решила похоронить.

Нет. Он не призрак. Он слишком реален. Слишком… материален. Воспоминание о его руке на моем запястье в «Башне» прожигает кожу.

Я не надену униформу. Это будет выглядеть как полная капитуляция. Я выбираю простое синее платье, ткань чуть грубовата, но это моя броня. Я туго собираю волосы, но несколько упрямых кудряшек сразу выбиваются. Черт. Я смываю с лица следы дневной усталости, но не крашусь. Пусть видит меня такой – безоружной, но и без масок.

Ровно через час я стою у лифта, который ведет на приватные этажи. Со мной – сотрудник службы безопасности, молчаливый и непроницаемый. Конвоир. Меня не просто позвали. Меня доставили.

Дорога вверх занимает вечность.

Двери открываются прямо в прихожую пентхауса. Тишина. И роскошь, которая не кричит, а шепчет. Дорогие, приглушенные цвета, идеальные линии, воздух, пахнущий кожей и чем-то древесным. Запах власти. И денег.

Он сидит в кресле у окна, спиной к панораме моря, которое сейчас кажется бескрайним полем его владений. В руках у него планшет, он делает вид, что работает. Спектакль начинается.

– Войдите, Екатерина, – говорит он, не глядя. Голос ровный, деловой, ледяной. – Закройте дверь.

Я делаю два шага вперед и замираю, впиваясь взглядом в несуществующую точку за его плечом. Нужно собраться. Нужно быть сталью.

– Вы хотели меня видеть, господин Рудин.

Он поднимает глаза. Его взгляд скользит по мне, медленный, оценивающий. Не как мужчина смотрит на женщину. Как коллекционер на новое приобретение, в котором пытается обнаружить изъян.

– Ваша папка, – он указывает подбородком на консоль. – Вы оставили её в лифте. В зоне, куда доступ стажёрам ограничен без сопровождения.

Внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Он играет в начальника. Я должна играть в провинившуюся стажёрку.

– Я спешила. Это была случайность. Больше не повторится.

– «Спешила», – он повторяет моё слово, встаёт. Его движения плавные, хищные. Он подходит к папке, берёт её. – Знаете, в нашем бизнесе случайности часто обходятся дорого. Уроненный ключ-карта, документ, оставленный на виду у гостя… Это – небрежность. А небрежности я не терплю.

Он приближается. Я не отступаю, но каждая клетка моего тела кричит, чтобы я бежала. Я чувствую его запах. Дорогого парфюма и чего-то острого, мужского, опасного. Мой собственный подлый организм отзывается на этот запах дрожью, которую я с яростью пытаюсь подавить.

– Я принесла извинения, – голос хрипит. – Папка не содержала конфиденциальной информации. Только мои черновики.

– Это не имеет значения, – его голос опускается на полтона, становится приватным, проникающим под кожу. Он в двух шагах. – Имеет значение факт. Факт вашего неподобающего поведения. Бег по коридорам. Потеря имущества. – Он протягивает папку. – Возьмите.

Я протягиваю руку, мои пальцы хватаются за картон. Но он не отпускает. Мы держим папку с двух сторон. Глупая, унизительная борьба за кусок картона. Я дергаю. Он держит. И наши взгляды, наконец, сталкиваются впрямую.

В его глазах – не гнев. Азарт. Холодное, расчётливое удовольствие от игры. От моей загнанной позы.

– Вы делаете это специально, – вырывается у меня шипение. Я ненавижу, как дрожит мой голос.

– Делаю что? – уголок его рта подрагивает. – Возвращаю вам ваши вещи и провожу профилактическую беседу?

– Вы играете! Вы с самого начала…

– С самого начала что? – он перебивает, и его голос становится твёрдым, как сталь. Он отпускает папку так резко, что я чуть не падаю. – Вы решили, что можете сыграть со мной в свои игры? Устроиться сюда? Сблизиться с моей сестрой?

Удар ниже пояса. От неожиданности у меня перехватывает дыхание. Сестра? Как он…? Конечно, как он знает. Он знает всё. Я – открытая книга, которую он листает с презрительной усмешкой.