Я поворачиваю к ней лицо. Мой взгляд – это обвинение. Кинжал. Немой крик: «Ты рассказала? Ты привела его сюда?!»

Дениз видит это. Она видит мою ярость. Не отводя глаз, она отчаянно качает головой. Нет. Нет-нет-нет.

– Катя, нет, – её голос срывается, хриплый от ветра и волнения. – Я не знала. Клянусь тебе. Я не знала, что ты здесь. Мы приехали… он… я просто хотела, чтобы он отдохнул. Это случайность!

Она говорит это так искренне, с таким отчаянием, что моя ярость даёт трещину. Она не лжёт. Она не могла бы так лгать. Это действительно… судьба. Или проклятие. Одно из двух.

Дениз переводит взгляд на брата. Он всё ещё не смотрит на нас. Он смотрит на Дениса, который, проснувшись, испуганно хлопает глазками, слыша чужие голоса.

– Демир… – тихо говорит она, делая шаг ближе к нему, будто пытаясь защитить меня и коляску от возможной его реакции.

Дамир поднимает голову и переводит взгляд на сестру. В нём нет вопроса, только окончательная ясность. Он кивает. Коротко. Как будто ставит точку в каком-то внутреннем диалоге.

Потом его глаза снова находят мои.

Тишина становится невыносимой. Её разрывает только шум прибоя да тихое похныкивание Дениса, который окончательно проснулся и теперь выражает законное недовольство происходящим.

Дениз, кажется, первая приходит в себя. Она наклоняется к коляске, её движения вдруг становятся удивительно мягкими и точными.

– Пойдём, малыш, – говорит она Денису тихим, напевающим голосом, который я никогда от неё не слышала. – Тётя Дениз покажет тебе ракушки. Большие такие. Пойдём?

Она расстёгивает ремни, легко, почти профессионально вынимает моего сына из коляски и прижимает к себе. Денис, удивлённый, перестаёт хныкать и смотрит на неё большими глазами.

Я инстинктивно тянусь к ребенку, но Дениз еще крепче прижимает его к себе.

– Катя, вам надо поговорить. Наедине.

Она поворачивается к нам спиной и медленно уходит по кромке воды, начиная что-то шептать моему сыну.

Она оставляет нас одних. На этом пустом пляже. С этой правдой, которая висит между нами тяжёлым, невидимым камнем.

Я остаюсь с ним. В двух метрах. Без сына как щита. Со всей своей болью, своей ложью, своим страхом.

Он делает шаг вперёд. Его лицо больше не в тени. Я вижу всё: глубокие морщины у глаз, которых раньше не было, серый оттенок кожи, ту самую пустоту в глубине взгляда, о которой говорила Дениз. И в этой пустоте сейчас плещется что-то новое. Что-то сломленное и страшное.

Он открывает рот. Закрывает. Снова открывает.

И первый звук, который он издаёт, обращённый ко мне, – сдавленный, разбитый шёпот, в котором слышен обвал всего его мира.

– Сколько?

Одно слово. Не «чей?». Он уже знает. Он спрашивает «сколько?». Сколько месяцев, недель, дней он пропустил. Сколько времени его сын жил в мире, где его не было.

Я задыхаюсь. Горло сжато. Я смотрю на этого человека – врага, любовника, призрак, отца моего ребёнка – и понимаю, что прямо сейчас должна решить всё.

Я делаю глубокий вдох и я начинаю говорить.

Глава 63. Дамир

Её голос. Он звучит хрипло, срывается на первом же слове. «Год. Ему один годик».

Год. Цифра впивается в мозг, цепляется за калькулятор, который не выключался даже здесь, на краю света. Год назад… Плюс еще девять месяцев. Сентябрь. Нет, конец августа. Тот самый момент. Последняя точка соприкосновения перед вечной разлукой. Выходит, она знала почти сразу. И ничего не сказала. Не могла сказать. Не стала.

Логика. Она работает даже сейчас, через шок, выдавая холодные, неопровержимые выводы. Она скрывала беременность. Потом скрывала роды. Потом – целый год жизни моего сына. Строила целые системы обороны. Легенды. Краснодар. Больная мать. Работа удалённо. Всё – чтобы оградить его. От меня.

Ярость поднимается по пищеводу, горьким, едким комом. Она не направлена на неё. Она – на самого себя. На того идиота, каким я был два года назад. На того монстра, каким я выглядел в её глазах. Ярость на то, что своими руками создал мир, в котором женщина, носящая моего ребёнка, сочла единственным спасением полное исчезновение. И ярость на эти два стертых из жизни года.

Я смотрю на неё. Она стоит, сжавшись, руки опущены вдоль тела, но пальцы сжаты в кулаки. Она не плачет. Она смотрит на меня с тем же выражением, что и тогда, в парке – с вызовом и смертельным страхом. Но сейчас за этим страхом видна страшная усталость. Усталость от этой войны, которую она вела одна.

Я открываю рот. Хочу сказать: «Как ты могла?» Но слова не выходят. Потому что я знаю, как. Потому что я дал ей все причины. Я сам научил её бояться. Я сам загнал её в угол, из которого был только один выход – бежать и замуровываться.

– Почему? – вырывается вместо этого. Вопрос не про факты. Про решение. Про ту самую грань, после которой она предпочла одиночество и страх любой возможности связаться со мной.

Она вздрагивает, будто я плюнул ей в лицо. Её губы белеют.

– Почему? – повторяет она, и в её голосе появляется лезвие. Тонкое, вибрирующее от сдерживаемых эмоций. – Ты серьёзно спрашиваешь? Вспомни, Дамир. Вспомни, с чего всё началось. Ты купил меня. Ты преследовал. Ты играл со мной в свои игры, где я была то трофеем, то развлечением. А потом… потом стало слишком сложно. Слишком больно. И когда я увидела эти две полоски, я поняла одно: я не отдам своего ребёнка в этот твой мир контроля, сделок и игр. Я не позволю ему стать разменной монетой в твоих битвах с отцом. Или… или в битве за меня.

Она говорит ровно, без истерики. Каждое слово – как удар молотком. Она права. На все сто. Я не могу ей ничего возразить. Я могу только стоять и принимать.

– Я бы… – начинаю я, но голос садится. Я кашляю, пытаясь вытолкнуть хоть что-то вменяемое. – Я бы не стал…

– Не стал бы что? – она перебивает, и в её глазах вспыхивает тот самый, знакомый огонь. Огонь неповиновения, который сводил меня с ума тогда и который сейчас вызывает… что? Уважение. Чёрт возьми, уважение. – Ты не знаешь, что стал бы делать. Ты тогда не был человеком, с которым можно договариваться о ребёнке. Ты был силой. Угрозой. И единственный способ защититься от силы – это убежать и спрятаться.

Тишина снова нависает между нами, но теперь она другая. Не шоковая, а тяжёлая, наполненная невысказанной болью с обеих сторон. Ветер стихает. Море по-прежнему шумит, но его гул отступает на второй план.

Я отвожу взгляд. Смотрю туда, куда ушла Дениз с… с ним. Я не могу назвать его по имени. Ещё не могу.

– Как… как его зовут? – спрашиваю я, и слышу, как голос стал тише, почти беззвучным.

Она не отвечает сразу. Я чувствую её взгляд на себе, изучающий, оценивающий.

– Денис, – наконец говорит она. Коротко. Чётко.

Денис. В честь Дениз. Не в честь меня. Конечно. Удар, но ожидаемый. Ещё одно подтверждение, как глубоко я был вычеркнут.

– Он… здоровый? – спрашиваю я следующее, что приходит в голову. Глупый, бытовой, жалкий вопрос. Но мне нужно за что-то ухватиться. За любую деталь.

– Совершенно, – её ответ сух. Потом, после паузы, добавляет: – Ходит с десяти месяцев. Говорит «мама», «дай» и «бах». Любит кидать на пол всё, что плохо лежит.

Небольшая, живая подробность. Она раскалывает лёд внутри меня. Что-то вроде судороги под рёбрами. Представить это. Маленького человека, который ходит, говорит, швыряет вещи. И я ничего об этом не знал.

Шок сменяется чем-то другим. Глухой, всепоглощающей тяжестью. Грузом фактов, которые теперь навсегда часть меня. У меня есть сын. Ему целый год! Он живёт с матерью, которая меня боится и ненавидит. Я пропустил всё.

– Что теперь? – слышу я её голос. Она задаёт тот самый вопрос, который вертится у меня в голове. Но в её интонации – не вызов, а… усталое ожидание. Как будто она спрашивает у судьи приговор.

Я поднимаю на неё взгляд.

– Что ты хочешь услышать? – спрашиваю я честно. Потому что сам не знаю.

– Правду, – говорит она просто. – Что ты будешь делать с этим знанием, Дамир? Собираешься заявить права? Отсудить? Купить нас, наконец? Или… – она делает паузу, и в её глазах мелькает что-то неуверенное, почти уязвимое, – …или ты можешь просто… уйти. Снова. И оставить нас в покое. Как будто ничего не видел.