Меня замечает управляющий, Антон Сергеевич. Сухопарый мужчина с глазами, как у ястреба, который видит каждую упавшую крошку за тридцать метров.
– Сокольская, – останавливает он меня сегодня утром, когда я разношу предзаказы на завтрак. – Вы справляетесь. Не ожидал от новенькой. Не тупите, не теряйтесь. Главное – не высовываться. Наши гости не любят, когда их отвлекают от мыслей о собственном величии.
Это высшая похвала. «Не тупите». Я почти благодарна ему.
Вечером мы с Лизой валяемся на диване, смотрим её бесконечный сериал про врачей, которые слишком красивы для своей работы и постоянно целуются в подсобках. Я смотрю на экран, а сама вижу другое. Не его. Я вижу, как правильно сложить салфетку «лебедь» для банкета. Воспроизвожу в голове диалог с капризной дамой, которая требовала «тот самый соус, как в Риме в 95-м», а я, не моргнув глазом, посоветовала ей соус «Аматричана», потому что шеф именно его сегодня хвалил. Я отрезана от мира не болью, а гигантским, всепоглощающим учебником по VIP-сервису. Мой внутренний надлом постепенно замазывается шпаклёвкой из новых навыков, уставших ног и приятной тяжести в кармане от конвертика с чаевыми.
Иногда, правда, прорывается. Например, когда я разношу вино и вижу мужчину за столиком у окна. У него такая же линия плеч. Или когда кто-то заказывает арманьяк, и в носу всплывает память о том, как пахли его губы. Но это всего лишь секундные замыкания. Я мысленно щёлкаю себя по лбу, и картинка сбрасывается. Передо мной снова клиент, который платит за то, чтобы его бокал никогда не пустовал.
Лиза, конечно, не оставляет попыток вернуть меня «в строй нормальных девчонок».
– Кать, ну что ты как монашка-терминатор? Улыбнись! Парень на ресепшн вон пялится, как удав на кролика. Ты же в шикарном месте работаешь! Лови момент! Роскошные романы начинаются именно так!
Я смотрю на неё и беру с подноса её же заказ – кусочек лимонного тарта.
– Лиза, дорогая. В «шикарном месте» романы начинаются с проверки кредитной истории и подписания NDA. А я пока учусь правильно произносить «foie gras», чтобы не звучать как деревенская дура. Кроликов лови сама.
Она смеётся, а я откусываю тарт. Он безумно вкусный. И безумно дорогой. Я оплачиваю его со своей скидкой сотрудника, и это кажется мне маленькой, но важной победой. Я могу себе это позволить. Только благодаря себе. Своим мозгам, своему английскому, своей способности не уронить поднос с пятью тарелками супа-пюре.
Стыд никуда не делся. Он притаился где-то глубоко внутри, холодный и тяжёлый камень. О той ночи я стараюсь не вспоминать. Это был сбой в программе. Глюк. Дорогостоящий, унизительный и… да, черт побери, физически незабываемый глюк. Но глюк.
А жизнь – это вот это. Смена в шесть часов, натёртые ноги, десятки лиц, сотни заказов, жёсткий, но справедливый Антон Сергеевич, безумные чаевые от русского олигарха, который оставил пять тысяч просто за то, что я вовремя принесла ему пепельницу. Это мой новый ритм. Мой щит.
И пока я несу этот щит, призрак новогоднего принца потихоньку тускнеет. Рассыпается, как пыль на этих идеально отполированных столиках из красного дерева. Он был миражом. А «Башня» – жестокая, требовательная, роскошная реальность. И я, Екатерина Сокольская, всё-таки умудрилась в неё встроиться.
Пока что – только официанткой. Но это только начало. Главное – не высовываться. И продолжать не тупить. А всё остальное… как-нибудь переживётся. Возможно, с ещё одним кусочком лимонного тарта.
Глава 8. Дамир
Пятница. Два часа дня. Моя Ауди бесшумно подкатывает к чёрному лаковому фасаду «Башни». Швейцар, с лицом, высеченным из гранита, уже тянется к ручке. Я киваю ему, привычным жестом сбрасывая на его протянутую руку пальто. Сегодня я здесь не для удовольствия. Сегодня – работа. Контроль. И… небольшой, личный эксперимент.
Зал встречает меня знакомым полумраком, сгущающимся к потолку, и пятнами тёплого света над каждым столиком. Воздух густой от запахов: выдержанное мясо, трюфели, дорогая кожа кресел и лёгкий, едва уловимый аромат чьей-то уверенности в себе. Мой стол у окна уже ждёт. Купер и Брандт ещё не подошли. Идеально. У меня есть минуты, чтобы осмотреться.
Я откидываюсь на спинку стула, даю сомелье знак, что вино выберу позже, и провожу взглядом по залу. Деловая лента новостей в лицах. Вот банкиры, вот наследник сталелитейной империи с любовницей, вот пара иностранных инвесторов, изучающих меню с видом первооткрывателей. И повсюду, как бесшумные тени, движутся официанты. В их белых блузах и чёрных юбках-брюках нет ни намёка на индивидуальность. Они – часть интерьера. Функция.
Мой взгляд машинально выхватывает светлые волосы, убранные в тугой пучок, у одной официантки. Спина, поворот головы… что-то ёкает в памяти. Смутно. Но нет. Та была… живее. Мягче. Здесь же – просто идеально отлаженный механизм. Позвоночник, кажется, собран из стальных прутьев. Слишком строго. Слишком безлико. Разочарование, кислое и нелепое, подкатывает к горлу. Я почти злюсь на себя. На что я надеялся?
Подходят Купер и Брандт. Начинается ритуал: рукопожатия, улыбки, которые никого ни к чему не обязывают, первые фразы о перелёте и погоде. Я включаюсь в режим. Говорю нужные слова, киваю в нужных местах, но часть внимания всё ещё болтается где-то в зале, бесцельно блуждая за той самой светловолосой спиной. Глупость.
Официант подходит, чтобы принять заказ на напитки. Не она. Какой-то юноша с безупречно пустым взглядом. Мы заказываем. Брандт начинает раскладывать бумаги, Купер что-то увлечённо рассказывает о новых турецких курортах. Я делаю вид, что слушаю, но мысленно уже ставлю на этой затее крест. Игра не стоит свеч. Сегодня вечером я выброшу этот дурацкий брелок и закажу в квартиру новую мебель. Надо двигаться дальше.
И вот, когда вино уже должно быть подано, я замечаю лёгкое движение у нашего стола. Подходит девушка. С бутылкой в руках. Моё сердце по привычке делает один тяжёлый, глухой удар, но мозг тут же гасит эту вспышку: не она. Просто ещё одна безликая. Она сосредоточена на бутылке, на бокалах. Её пальцы – длинные, уверенные – обхватывают горлышко. Профессионально. Без дрожи. Она наклоняется ко мне, чтобы налить сначала в мой бокал. Всё её существо сконцентрировано на этом действии. Она даже не смотрит на моё лицо.
И в этот момент, когда расстояние между нами сокращается до полуметра, он настигает меня.
Запах.
Слабый. Едва уловимый. Задушенный запахом моющего средства для стекла, дезодорантом для униформы и общим стрессом. Но он есть. Он пробивается сквозь всё это, как первая зелёная травинка сквозь асфальт. Дикий, сладкий, непокорный запах маракуйи.
Вспышка.
Она бьёт не в глаза, не в память. Она бьёт куда-то глубже. Прямо в подкорку. Это инстинктивное, животное узнавание. Это как услышать в симфоническом оркестре один-единственный, знакомый до боли звук своей собственной, забытой мелодии.
Всё внутри меня обрывается. Звуки зала глохнут. Видение сужается до её руки, держащей бутылку, до тонкой полоски кожи на запястье, где бьётся пульс. Контроль, та самая железная оболочка, в которой я существую, даёт сбой. Словно короткое замыкание.
Моя рука взлетает сама по себе. Рефлекторно. Неумолимо. Пальцы смыкаются вокруг её запястья. Хватка твёрдая, почти грубая. Я чувствую под своими пальцами её тонкие кости, тёплую кожу. И этот запах становится вдруг острее, невыносимее.
Бокал, который она держала в другой руке, звенит, ударяясь о край моего. Небольшая капля тёмно-рубинового вина падает на белую скатерть, расплываясь позорным пятном.
Я поднимаю взгляд и встречаю её глаза. В них нет ни страха, ни узнавания. Только шок, переходящий в ледяное, профессиональное непонимание. Она замирает, как дикий зверёк, почуявший капкан. И это, наконец, даёт мне её лицо. Да, это ОНО. Те самые черты, но преображённые собранностью, напряжением, макияжем, который делает её старше и строже. Тот же разрез глаз. Тот же пухлый, сейчас плотно сжатый рот.
