Я наклоняюсь. Мои губы в сантиметре от её. Я чувствую её прерывистое дыхание. Весь мир сужается до этого угла террасы, до её запаха, до дикого, безумного желания стереть всё – отца, Сельму, долг, выбор – одним поцелуем. Заставить этот ветер дуть только на меня. Хотя бы на мгновение.

Но из глубины дома доносится приглушённый звук шагов. Горничная? Хассан? Отец?

Слишком много глаз. Всегда слишком много глаз.

Я отшатываюсь, отпуская её. Она пошатывается, прижимая пальцы к губам, будто проверяя, не произошло ли то, что чуть не произошло.

– Иди внутрь, – хриплю я, отвернувшись к проливу. Больше я не могу на неё смотреть. – Иди. Завтра твой большой день. Не подведи.

Я слышу, как её шаги затихают на каменных плитах, как скрипит дверь. Я остаюсь один. С моим выбором, который не выбор, а бездна между двух берегов. С удобной, предсказуемой скалой по одну сторону. И с хаотичным, дерзким, несущим невероятную боль и ещё более невероятное живое чувство ветром – по другую.

И я, стоя на этом проклятом мосту, не знаю, куда сделать шаг. Боюсь сделать его в любую сторону.

Глава 29. Катя

Конференц-зал на двадцатом этаже офиса «Demir Group» напоминает капсулу будущего: холодный белый свет, панорамное остекление с видом на Босфор и Мраморное море, огромный полированный стол цвета венге. За ним сидят семь человек. Семь пар глаз, оценивающих, скептичных, безразличных. В центре – Кая Озкан. Справа от него – Дамир. Его лицо – маска делового безразличия, но я вижу, как безымянный палец его правой руки тихо постукивает по блокноту. Он нервничает. За себя? За меня? За проект Дениз?

Я стою у экрана и чувствую, как потеют ладони, а сердце колотится где-то в районе горла. Это не экзамен. Это суд. И обвиняется не только моя концепция, а всё, что я из себя представляю: молодость, дерзость, иностранное происхождение.

«Только цифры и логика», – сказал он. Что ж.

Я начинаю. Говорю на безупречном английском, который так хвалили преподаватели в вузе. Это лучше, чем краснеть из-за акцента на турецком. Голос звучит чётко, ровно, как будто это говорит кто-то другой. Кто-то, кто не провёл бессонную ночь, повторяя тезисы. Кто-то, для кого маржинальность и конверсия – родной язык. Я показываю слайды: сравнительные таблицы, графики роста сегмента, расчёты окупаемости пилотных вложений. Никакой «романтики». Только факты. Только деньги, которые можно заработать на том, что они раньше считали «блажью молодёжи».

Вопросы сыплются, как град. О рисках. О логистике. О подборе кадров. Я парирую. Цитирую данные из отчётов турецкой ассоциации туризма, рассказываю о кейсах из Европы. Моё сознание работает с безумной скоростью, выхватывая из памяти цифры, имена, термины. Я не пытаюсь понравиться. Я доказываю.

И в какой-то момент я ловлю себя на том, что смотрю не на экран, а на них. На этих суровых мужчин в дорогих костюмах. И я не боюсь. Во мне говорит ярость. Ярость от того, что меня заставили доказывать свою состоятельность здесь, в этой стеклянной клетке. Ярость, которая превращается в холодную, ясную уверенность.

Последний слайд. Тишина.

Кая Озкан откашливается.

– Вопрос о безопасности. Ваши «уникальные локации». Несанкционированный доступ, страховка, ответственность.

Я киваю.

– Полностью легализованный доступ через партнёрство с муниципалитетами и частными владельцами. Отдельная страховка включена в стоимость пакета. Персонал проходит усиленный инструктаж. Риск не выше, чем при организации свадебного банкета на открытой террасе. А маржа, – я делаю паузу, – в три раза выше.

Он смотрит на меня несколько секунд. Потом медленно кивает. Один раз.

– Спасибо, мисс Сокольская. Ваши расчёты будут изучены. Дениз, подготовь итоговый меморандум к понедельнику.

Это всё. Ни аплодисментов, ни похвал. Но в этой фразе – всё. Он не отклоняет. Он берёт на изучение. Для него это равно овациям.

Я собираю свои бумаги. Проходя мимо Дамира, я мельком встречаюсь с его взглядом. В нём нет насмешки. Нет голода. Там что-то сложное и тяжёлое, как сплав из уважения, досады и… боли. Как будто мой успех – ещё одно доказательство того, насколько всё запутанно. Он быстро отводит глаза.

После формального ланча Дениз хватает меня за руку:

– Хватит сидеть в золотой клетке! Я покажу тебе мой Стамбул!

Мы сбегаем. Оставляем лимузины у подъезда и ныряем в гущу улиц, запахов и криков. Мы едим жареных мидий с лимоном, стоя у лотка на Галатском мосту, спасаемся от назойливых торговцев в лабиринтах Гранд-Базара, смеёмся до слёз. Мы пьём крепкий чай в крохотном кафе, сидя на крошечных табуретках, и смотрим, как за окном солнце золотит минареты Сулеймание. Город обволакивает, ошеломляет, влюбляет в себя. В этой живой, пульсирующей плоти нет места давящей роскоши особняка Озканов. Здесь – жизнь.

Мы выходим на набережную в Ортакёе. Впереди висит громадный Босфорский мост, соединяя Европу и Азию. Я стою, уперев руки в парапет, и пытаюсь вдохнуть в себя этот город целиком. Дениз стоит рядом, задумчивая.

– Они познакомились здесь, – тихо говорит она. Я поворачиваю голову. – Папа и его первая жена. Твоя соотечественница. Татьяна.

История льётся сама собой, под шум волн и крики чаек.

Молодой, яростно амбициозный Кая Озкан, только начинавший строить свою империю, и студентка-искусствовед из Москвы, влюблённая в византийские мозаики и османскую поэзию. Любовь с первого взгляда, сильная, как течение Босфора. Брак против воли всех. Рождение сына – Демира.

– Первые годы они были счастливы, – голос Дениз становится мягким, печальным. – Но потом… потом началось давление. Семья отца, его окружение. Бабушка рассказывала, что они приняли русскую невестку как дань странной прихоти Кая. Но она должна была «стать своей». Выучить язык в совершенстве, забыть о карьере, носить другую одежду, молчать, когда говорят мужчины, рожать ещё детей. А Татьяна… она была как ты, Катя. Гордая. Умная. Она не хотела быть другой. И папа… – Дениз вздыхает. – Он разрывался. Между любовью к жене и долгом перед семьёй, которая вложила в него всё. Он пытался «объяснить» ей, как надо. Требовал. А она видела в этом предательство. Они оба были слишком горды, чтобы уступить. Слишком похожи в своём упрямстве.

Я слушаю, и кусочки пазла в моей голове складываются в чёткую, горькую картину. Дамир-ребёнок, живущий в эпицентре этой холодной войны. Любовь родителей, превратившаяся в тихую ненависть. Разъезд. Его метания между двумя странами, двумя культурами, двумя частями самого себя, которые отказываются складываться в целое.

– Папа добился, чтобы Демир учился в России, но проводил каникулы здесь, – продолжает Дениз. – Делили сына, как имущество. А он… он просто хотел, чтобы его мир был целым. И когда этого не случилось, он решил, что цельным мир можно сделать только одним способом – контролируя всё в нём. Люди для него стали функциями. Чувства – слабостью, которая ломает тебя. Он построил вокруг себя крепость. И теперь боится даже выглянуть из-за стены.

Всё встаёт на свои места. Его цинизм. Его хамство как щит. Его маниакальное стремление доминировать, чтобы никогда больше не чувствовать себя разорванным, беспомощным ребёнком. Его одержимость мной – я живое воплощение всего, что он боялся и ненавидел: неподконтрольности, женской силы, той самой «русской ветрености», которая, по мнению его отца, сломала их семью.

В груди щемит: мне жалко этого невинного мальчика, ставшего объектом манипуляции двух гордых родителей. И я вижу другого Дамира – мужчину с израненной душой, загнавшего себя в рамки долга и бесчувственности, лишь бы скрыть свои раны.

Вечер в резиденции тихий. Кая Озкан удалился в свой кабинет. Дамир исчез сразу после ужина – деловые звонки, сказал он. Но напряжение витает в воздухе, тяжёлое, как перед грозой.

Я поднимаюсь в свою комнату и начинаю собирать чемодан. На кровати лежит большая картонная коробка с логотипом бутика. Внутри, упакованное в шёлковую бумагу, платье, подготовленное Дамиром для презентации. Я провожу пальцами по прохладному шёлку. А затем аккуратно складываю его обратно и закрываю крышку. Я выиграла сегодня в своём старом синем платье. Я отстояла себя. И я не надену эту униформу, даже самую дорогую.