Внедорожник делает поворот и исчезает из поля зрения. Его больше нет. Остался только образ его измученного, пустого лица.

Такси едет дальше. Я сижу, сжимая руками сумку с результатами УЗИ. Внутри – война. Две правды рвут меня на части.

Одна – простая, человеческая, справедливая: у него есть право.

Другая – сложная, выстраданная, выжженная в бою: у меня есть право на защиту. И я защищаю не только себя. Я защищаю нашего сына от того хаоса, той токсичной игры, той нездоровой страсти, что связывала нас. Я даю ему шанс на чистый старт. Без тяжёлого наследства в виде наших битв.

Слёзы текут по моим щекам тихо, без звука. Я не рыдаю. Я просто плачу от этой неразрешимой боли, от этой невозможности поступить правильно. Потому что правильно – для него и для меня – это диаметрально противоположные вещи.

Я вытираю лицо рукавом. Смотрю в окно на мелькающие улицы, которые ведут меня на окраину, в мою крепость, в моё убежище.

Решение пришло не как выбор. Оно просто было. Оно жило во мне с того самого дня, когда я увидела две полоски. Оно укрепилось, когда я прятала живот от мира. Оно стало законом, когда мы с Лизой переехали в Бутово.

Он никогда не узнает.

Это не жестокость. Это – мой долг. Первый и главный долг матери. Оградить своего ребёнка от потенциальной бури, даже если сердце разрывается от тоски по тому, кто является частью этой бури.

Я закрываю глаза, прижимая сумку к животу. Прощаюсь с призраком в чёрном внедорожнике. С тем, что могло бы быть, если бы мы были другими людьми.

– Прости, – шепчу я в такси, уже не зная, кому именно – ему, себе или нашему сыну, который спокойно сосёт пальчик, не подозревая, какие миры только что разминулись за тонким стеклом автомобильных окон. – Но так будет лучше. Для всех.

Машина выезжает на проспект, ведущий из центра. Я больше не оглядываюсь.

Глава 49. Дамир

Март за окном – не весна, а её злая пародия. Снег почернел, осел, обнажив грязные проплешины асфальта и жёлтую, убитую траву. Воздух влажный и колючий, пахнет талым льдом и выхлопами. Он въедается в стёкла и окрашивает всё в цвет тоскливой безнадёги.

Альберт стоит перед моим столом. Его обычно бесстрастное лицо сегодня – маска сдержанного поражения. Он кладёт передо мной тонкую папку.

– Краснодар. Отчёт. – Он делает небольшую паузу, словно давая мне время подготовиться. – Екатерины Сокольской там нет. Ни по указанному в кадрах «Hospitality Solutions» адресу её матери, ни в близлежащих клиниках, ни в арендованном жилье. Мать, Ирина Николаевна Сокольская, жива и здорова. Никаких операций, никакого ухода не требуется.

Я слушаю, не двигаясь. Слова падают в тишину кабинета, как камни в пустой колодец. Глухой, одинокий звук.

– Агенты проверили всё, – продолжает Альберт, голос ровный, но в нём слышна усталость от бесплодной работы. – Опросили соседей по адресу, проверили логи подключения к интернету с её рабочего аккаунта. Геолокация действительно указывает на Краснодар, но это VPN-сервер. Очень качественный. Профессиональный. Она… она создала полноценную легенду.

Он замолкает. Больше докладывать нечего. След обрывается. Не упирается в стену – он просто растворяется в воздухе. Она не просто сменила номер. Она инсценировала отъезд, подделала основания, использовала технические средства, чтобы запутать следы. Она провела целую операцию прикрытия. И сделала это безупречно.

Не «почти безупречно». Безупречно.

Раньше такое мастерство, такое упорство в желании скрыться вызвало бы во мне злость, смешанную с холодным восхищением. Соперник достойный. Игра усложнилась.

Сейчас ничего этого нет. Есть только один, простой и чудовищный факт: её нет.

Она исчезла. Не из моей жизни – с этим я как-то смирился, выстроил внутри пустоты некое подобие порядка. Она исчезла из реальности. Из поля зрения. Из любой досягаемости. Она стала призраком, который стёр сам все следы своего существования.

Я снова чувствую животный страх.

Он поднимается откуда-то из самого низа, из тёмных, древних отделов мозга, не связанных с деньгами, властью или стратегией. Парализующий страх за дорогого мне человека.

С ней что-то случилось. Что-то настолько ужасное, что заставило её не просто бежать, а полностью перечеркнуть себя, выстроить стену из лжи и технологий. Или… или «что-то» – это я сам? Моё прошлое поведение было настолько чудовищным, что единственным спасением для неё стало полное стирание?

– Босс? – голос Альберта доносится сквозь нарастающий гул в ушах.

Я поднимаю на него взгляд. Должно быть, я выгляжу ужасно, потому что он делает едва заметный шаг вперёд, будто готовясь подхватить.

– Всё. Прекращайте поиски, – говорю я. Голос звучит хрипло, чужим. – Активные. Оставьте только пассивный мониторинг цифрового следа. Если её профиль… если с ним что-то случится. Если он деактивируется. Мне доложить.

– Слушаюсь, – кивает он. В его глазах читается не просто понимание, а что-то вроде… облегчения? Он тоже устал от этой бессмысленной погони за тенью.

Он уходит, оставив меня наедине с отчётом о краснодарском тупике и с вселенской тишиной внутри.

Я подхожу к голому, огромному окну. Внизу копошится город, чужой и равнодушный. Где-то в его бесконечных лабиринтах бетона и людей она. Одна. Напуганная. Или отчаянно сильная. Я не знаю. И это незнание съедает меня изнутри, как кислота.

Раньше я думал, что боль – это когда тебя отвергают. Когда говорят «нет». Теперь я понимаю: настоящая боль – это когда тебя стирают. Когда ты становишься настолько токсичен, что единственный способ спастись от тебя – это исчезнуть. Я превратился в монстра из её кошмаров. И, кажется, начал им становиться и в своих собственных.

Внезапно вибрирует телефон. Я смотрю на экран, ожидая увидеть номер Альберта с какой-нибудь запоздалой деталью. Но там – снова Дениз.

На мгновение мне хочется отклонить вызов. Не слышать её солнечного голоса, её веры в то, что мир всё ещё можно починить. Но я не могу.

– Алло, сестрёнка, – говорю я, и усилием воли вкладываю в голос крупицу тепла.

– Демир! Привет! Ты на месте? Не очень занят? – она, как всегда, говорит быстро, словно боится, что её прервут.

– На месте. Не очень. Что случилось?

– Ничего не случилось! Наоборот! Утвердили даты моей поездки в Москву. Я лечу через две недели! На десять дней!

Через две недели. Она будет здесь. В этом городе, где я потерял Катю. Она будет ждать встречи с ней, которую я не могу организовать. Она будет задавать вопросы, на которые у меня нет ответов.

– Это… замечательно, – выдавливаю я. – По делам фонда?

– В основном да, встречи, отчёты…, – говорит она как-то пространно.

Похоже, кроме проекта у неё тут еще какие-то дела. Максим? Воспоминание об ужине в Анталье давит на сердце. Нет, Дениз. Хоть ты мне его не разбивай!

– Просто приезжай, – говорю я вместо всего этого.

– До встречи, брат. Держись.

Она кладёт трубку. Я продолжаю стоять у окна, сжимая в руке безмолвный телефон.

Держаться? За что? За призрак, который я сам же и создал? За пустоту, которая стала моим самым верным спутником? За страх, который теперь единственное, что подтверждает: она была реальной. Что всё это не было игрой моего воспалённого сознания.

Она исчезла. И я, со всем своим могуществом, стратегическим умом и ресурсами, абсолютно бессилен. Потому что единственное, что могло бы её вернуть – это моё собственное исчезновение из её жизни. Полное и окончательное.

И, кажется, она этого добилась.

Глава 50. Катя

Апрельское солнце обманчиво. Оно светит ярко, но тепло его призрачно, срезается пронизывающим ветерком с последними островками грязного снега. Я сижу на скамейке в самом дальнем уголке парка, в Бутово, куда не заглядывают даже местные мамы с колясками. Здесь только голые деревья, засохшая прошлогодняя трава и ощущение тотальной, прифронтовой тишины.