Я не слышу за спиной ничего. Ни шагов, ни оклика. Только гулкая тишина. Он не пошёл за мной. Ему и не нужно. Капкан сделан, территория помечена. Охота теперь будет вестись на его условиях. И в его владениях.

Я влетаю в первый попавшийся служебный коридор, прислоняюсь к холодной стене и закрываю глаза. Дышу ртом, коротко, прерывисто. В ушах стучит: «Her şeyi. Bul. Her şeyi. Bul».

Всё кончено. Моё солнечное забвение, моя иллюзия безопасности, мой побег – всё это было миражом. Он был здесь всё время. Нависал над этим местом, как тень. И сейчас он материализовался.

Я открываю глаза и смотрю на свои дрожащие руки. Папки для Дениз нет. Я оставила её на полу у его ног. Маленькое, жалкое свидетельство моего поражения.

Но где-то глубоко, под толщей страха и шока, шевелится что-то другое. Не паника. Ярость. Глухая, чёрная ярость. Он думает, что загнал меня в угол? Он думает, я сейчас сломаюсь и побегу, как тогда, на рассвете?

Я выпрямляюсь. Отряхиваю несуществующую пыль с униформы. Мое сердце всё ещё колотится, но уже не только от страха. От адреналина. От вызова.

Охота продолжается. Да. Но теперь я знаю имя охотника. И поле боя. Пусть думает, что я загнана. Пусть.

Я делаю глубокий вдох и иду дальше по коридору. На встречу к Дениз. Она ждёт. У меня есть работа. И теперь у меня есть причина бороться не за мечту, а за само своё право стоять здесь, на этой земле, не согнувшись.

Он хочет знать обо мне всё? Что ж. Пусть узнает. Но он ошибся в главном. Я не та девушка, которая убежала из его квартиры. Я уже другая. И я это докажу!

Глава 18. Дамир

Тишина в лифте после её побега заполняет пространство гулом в ушах и сладким, едва уловимым шлейфом маракуйи. Я стою и дышу этим воздухом, пока дверь не пытается закрыться, натыкаясь на мою ногу.

Подбежавший Фарук что-то лепечет, извиняется, я слышу это сквозь вату. Я опускаю взгляд. На полу, у самой стены, лежит синяя картонная папка. Плоская, неброская. Она выронила её, когда дернулась.

Предлог.

Идеальный, лежащий у моих ног, подарок судьбы.

Вся ярость от потери контроля, все раздражение от её стремительного исчезновения мгновенно кристаллизуются в холодный, отточенный план. Охота продолжается. Но правила диктует теперь не она своим бегством. Диктую я.

Я наклоняюсь, поднимаю папку. Она легкая. Внутри, скорее всего, какие-нибудь распечатки по стажировке, черновики. Мелочь. Но теперь это – ключ.

– Альберт, – мой голос звучит спокойно, ровно. В нём нет и тени той бури, что только что бушевала внутри. Я вижу, как мой помощник мгновенно мобилизуется, отбрасывая растерянность. – Свяжись со службой размещения персонала. Найдите, в каком корпусе проживает стажёр Сокольская. Передай, что господин Рудин велел ей прийти за утерянными в служебном лифте документами. И что я хочу увидеть её у себя через час. Для… разъяснения правил поведения в рабочих зонах отеля. Недопустимая небрежность.

Альберт кивает, его пальцы уже летают над экраном планшета. Он не задаёт лишних вопросов. Он знает, что любое «почему» сейчас будет лишним. Он – инструмент. Идеально откалиброванный.

– В пентхаусе, босс?

– Разумеется, – я бросаю последний взгляд на коридор, где она растворилась. – Пусть поднимется. И проследи, чтобы её проводили. Без возможности «заблудиться».

Фарук, бледный, пытается что-то сказать, вероятно, взять вину на себя. Я останавливаю его жестом. Он мне неинтересен. Весь мой фокус теперь сужен до одной точки: она, в моих апартаментах, лишённая возможности сбежать. Припертая к стенке формальной причиной. Она не сможет отказаться. Отказ от встречи с руководством по служебному вопросу – прямая дорога к досрочному завершению её драгоценной стажировки. Она это поймёт. Она умная.

По пути на приватный этаж я не смотрю на Альберта. Я смотрю на папку в своих руках. Синий картон. Немного потертый по краям. Пахнет бумагой и… да, едва-едва, её шампунем. Я кладу её на консоль в прихожей пентхауса, на самое видное место. Символ.

– Отмени всё на ближайшие два часа, – говорю я, снимая пиджак. – И принеси мне отчёт по текущим операциям в Анталье. Тот, что с пометками.

Пока Альберт выполняет поручения, я подхожу к панорамному окну. Вид на море, на бесконечную голубизну, обычно умиротворяет. Сейчас он кажется полем боя. Я расставляю силы в уме. Она будет напугана. Она будет пытаться защищаться сарказмом или ледяным молчанием. Она будет ненавидеть каждую секунду здесь. Мне нужна её реакция. Нужно увидеть страх в этих голубых глазах, который она так яро прячет за дерзостью. Нужно доказать и ей, и самому себе, что я контролирую ситуацию. Всегда.

Альберт возвращается с планшетом и распечатками. Я сажусь в кресло, делаю вид, что изучаю цифры. На самом деле я слушаю. Жду звонка от службы безопасности, что она вошла в лифт. Жду тихого стука в дверь.

Час тянется мучительно. Я проверяю время. Она, конечно, будет тянуть до последнего. Собираться с духом. Придумывать линии защиты. Милая попытка.

Наконец, тихий сигнал на домофоне. Альберт смотрит на меня. Я киваю.

Она входит. Не в униформе. В простом летнем платье, того же синего оттенка, что и её папка. Наверное, единственное приличное, что у неё есть. Волосы собраны в небрежный пучок, с которого выбиваются непослушные светлые кудри. Она бледнее обычного. Но подбородок задран. Взгляд направлен куда-то в точку над моим плечом. Стоит на пороге, как солдат перед расстрелом, но солдат, который решил не опускать глаза.

– Войдите, Екатерина, – говорю я, не вставая. Голос нейтральный, деловой. – Закройте дверь.

Она выполняет. Делает два шага внутрь и останавливается, оглядывая комнату быстрым, оценивающим взглядом. Не восхищение. Констатация факта. «Да, богато. И что?»

– Вы хотели меня видеть, господин Рудин, – говорит она. В голосе – сталь. Дерзкая, прекрасная сталь.

– Ваша папка, – я указываю на неё взглядом. – Вы оставили её в лифте. В зоне, куда доступ стажёрам ограничен без сопровождения.

Она переводит взгляд на папку, потом обратно на меня. Глаза сужаются.

– Я спешила. Это была случайность. Больше не повторится.

– «Спешила», – повторяю я, встаю и медленно подхожу к консоли. Беру папку в руки. – Знаете, в нашем бизнесе случайности часто обходятся дорого. Уроненный ключ-карта, документ, оставленный на виду у гостя… Это – небрежность. А небрежности я не терплю.

Я делаю шаг к ней. Она не отступает, но я вижу, как напрягаются мышцы её шеи, как сжимаются кулаки по швам.

– Я принесла извинения, – говорит она, глотая. – Папка не содержала конфиденциальной информации. Только мои черновики.

– Это не имеет значения, – мой голос становится тише, интимнее, опаснее. Я уже в двух шагах от неё. – Имеет значение факт. Факт вашего неподобающего поведения. Бег по коридорам. Потеря имущества. – Я протягиваю ей папку. – Возьмите.

Она колеблется долю секунды, затем резко протягивает руку. Её пальцы касаются картона. В этот момент я не отпускаю папку. Наша встреча становится точкой физического контакта. Она дергает, я держу. Её взгляд, наконец, встречается с моим. В нём – вспышка чистой, неподдельной ярости.

– Вы делаете это специально, – шипит она.

– Делаю что? – моя улыбка холодная. – Возвращаю вам ваши вещи и провожу профилактическую беседу?

– Вы играете! Вы с самого начала…

– С самого начала что? – я перебиваю её, наконец, отпуская папку. Она чуть не падает, сделав шаг назад от неожиданности. – Вы решили, что можете сыграть со мной в свои игры? Устроиться сюда? Сблизиться с моей сестрой?

Её глаза расширяются. Она не ожидала, что я знаю про Дениз, знаю так много.

– Это не игра, – говорит она, и голос её дрожит. – Это моя работа. Моя стажировка.

– И прекрасная стажировка, – соглашаюсь я, делая ещё шаг. Теперь между нами меньше метра. Я вижу, как вздымается грудь под тонкой тканью платья. Чувствую исходящее от неё тепло, слышу её учащённое дыхание и… запах маракуйи. Проклятье! Опять этот запах, который сводит меня с ума. – Благодаря моей рекомендации.