Теперь этой кнопки нет. Её отключили. Вырвали с мясом.

Отключённый номер. Молчание. Это не её почерк. Если бы хотела оборвать связи с прошлым, сказала бы Дениз прямо. Это что-то другое. Что-то, что вышло за рамки моих расчётов, моих сценариев, моих представлений о том, как должна развиваться её жизнь без меня.

Беспокойство поднимается по пищеводу горьким комом. Что, если с ней что-то случилось? Что, если те «угрозы», которых, по заверению Альберта, не было, просто оказались умнее его слежки? Мой отец… нет, он сделал своё дело, вышвырнув меня. Другие враги? Её собственная безрассудность? Москва – не курортный город.

Я приказываю Альберту проверить, но понимаю – это слабое утешение. Если она сама решила исчезнуть, она найдёт способ.

Пустота в груди вдруг наполняется не чувством потери, а чувством лишения. Меня лишили даже этой иллюзии контроля, даже этой хрупкой уверенности в том, что картина мира, пусть и болезненная, – цельная. Теперь в ней зияет дыра. Чёрная, немая. И оттуда доносится только эхо слов Дениз: «Мне нехорошо».

Я больше не охотник. Я – человек, который только что осознал, что его стратегическая карта реальности устарела. И самое страшное, что его беспокоит теперь не где она, а что с ней. И то, что он, при всём своём могуществе, может этого не узнать. Потому что она – единственная сила, которую он так и не смог подчинить. И теперь эта сила может быть в беде, а он – бессилен.

И от этой мысли, от этой беспомощности, становится по-настоящему страшно.

Глава 44. Катя

Рабочий телефон заливается безличной, служебной трелью. Я вздрагиваю, отрываясь от экрана с таблицами. На дисплее – незнакомый номер с турецким кодом. Сердце делает один тяжёлый удар где-то в районе горла.

Я знаю, кто это. Знаю с того самого дня, когда Лиза и я, дрожа от холода и адреналина, подписывали договор аренды на новую квартиру в Бутово. Я ждала этого звонка. Боялась его. И в каком-то извращённом уголке души – надеялась.

Беру трубку, делаю профессиональный, нейтральный голос.

– Екатерина Сокольская, отдел стратегического развития.

– Катя! Наконец-то! Это Дениз!

Её голос – как луч янтарного, тёплого света, ворвавшийся в серый московский полдень за окном офиса. От него сразу щемит под рёбрами. Но я не могу дать этому чувству ни единого шанса.

– Дениз! Привет! Как слышно? – говорю я, стараясь вложить в голос удивление и радость. Получается неестественно бодро.

– Отлично слышно! Кать, я так за тебя переживала! Почему ты не берёшь трубку? Твой номер не работает!

Вопрос, которого я ждала. Я тренировала ответ перед зеркалом в новой, ещё пахнущей ремонтом ванной.

– Ой, представляешь, украли телефон! В метро. Со всеми контактами, сим-картой… Это жесть. Я ещё не разобралась с восстановлением, всё некогда, – лью воду, слегка сдвигая акцент с «не хочу говорить» на «городская жуть». – А как ты нашла этот номер?

– Демир дал, – просто говорит она, и от этого «дал» у меня перехватывает дыхание. Значит, он всё ещё имеет доступ. Значит, он проверил. Контроль. Всегда контроль. – Я ему сказала, что беспокоюсь, раз ты пропала. Он передал контакты твоего отдела.

Он «передал». Не позвонил сам. Не ворвался с вопросами. Передал контакты сестре. Это… ново. Это не в его стиле. Или это новый стиль? Я гоню прочь эти мысли.

– Какой молодец, – бормочу я. – Спасибо. А как ты? Как проект?

– Запускаем! Представляешь? Папа дал добро на пилот! – её голос снова звенит от счастья, и мне хочется плакать. От этой простой, нормальной радости за дело. От того, что кто-то где-то живёт моей прошлой, другой жизнью.

– Дениз, это фантастика! Я так за тебя рада! – и это правда. Единственная неправда в этом разговоре – это я сама.

– Спасибо! Но знаешь… – её голос резко становится серьёзнее, тише. – Не всё так гладко. С Демиром.

Я замираю. Пальцы непроизвольно сжимают трубку. «Не всё так гладко» – это может означать что угодно. От «он в депрессии» до «он женился на Сельме». Я не знаю, на что надеюсь. И ненавижу себя за эту надежду.

– Что с ним?

– После того как он отказался от брака… Отец просто взорвался. Это было не просто смещение с поста, Кать. Это было… отречение. Его вычеркнули. Финансово, административно, даже морально.

Слова падают на меня тяжёлыми камнями. Я представляю это. Его гордую, непреклонную спину перед Каей Озканом. Его «нет». Цену, которую он заплатил за свою свободу. Но в этой свободе был и мой побег.

– Боже… – выдыхаю я, и в этом возгласе – неподдельный ужас. Не за него, а за масштаб катастрофы, которую он на себя обрушил.

– Он сейчас в Москве. Начинает всё с нуля. Свою компанию. Альберт с ним. Он… он не говорит, но я знаю, ему тяжело. Очень.

Гордость. Вот что я чувствую сейчас. Он сделал это. Он действительно взорвал мост в свой прошлый, удобный, роскошный мир. Не для красивых жестов. А потому что не мог иначе. В этом была его правда, такая же жёсткая и неудобная, как моя. Моё уважение к нему, то самое, что начало прорастать в Стамбуле сквозь трещины в ненависти, теперь пускает глубокие, крепкие корни. И рядом с ним, в той же почве, шевелится другая, запретная поросль – тоска. Не по тому тирану, что преследовал меня. А по тому сильному, упрямому, сломанному и всё же не сдавшемуся человеку, чьё семя сейчас растёт внутри меня.

– Он молодец, – говорю я тихо, и голос предательски дрожит. Надеюсь, она не услышала. – По-настоящему молодец.

– Да, – соглашается Дениз. – Но он одинок, Кать. И я… я буду в Москве через пару месяцев. По делам фонда. Мы должны встретиться! Обязательно! Я не приму отказа!

И вот она – ловушка. Хитрая, красивая, пахнущая дружбой и искренней заботой. Я не могу отказать, не вызвав ещё больше подозрений. Но встреча… На мне уже та одежда, что скрывает. Через два месяца будет ещё очевиднее. Мне придётся врать ей в глаза. Придётся придумывать историю про случайную связь, про бывшего парня, про что угодно, лишь бы не назвать имя её брата. Предавать нашу дружбу ещё раз, уже осознанно.

– Конечно, встретимся! – слышу свой собственный, слишком оживлённый голос. – Как приедешь – сразу пиши! Соскучилась!

– Катя, – Дениз делает многозначительную паузу. – Ты не дала мне свой новый номер телефона. Куда мне писать? На электронную почту?

Ну да. Она права. Не дать номер выглядит как-то… совсем не по-дружески.

– Дениз… – я собираюсь духом. – Я скину тебе свой новый номер. Но у меня к тебе одна большая просьба.

– Да, Кать? – с готовностью отвечает она.

– Ни за что не давай этот номер своему брату!

В трубке молчание. И молчание, похоже, удивленное.

– Хорошо, – наконец, отвечает Дениз. – Кать, я не знаю, что там между вами, и не буду лезть в ваши дела. Но я тебе обещаю, что твой номер никто не узнает, если ты этого не хочешь. По крайней мере, через меня.

– Спасибо, Дениз! – искренне говорю я.

Мы болтаем ещё пару минут о пустяках. Я снова лгу про работу, про Москву, про жизнь. Каждое слово – игла под ногтем. Когда мы прощаемся, я чувствую себя опустошённой.

Вешаю трубку и на мгновение закрываю глаза, прижав ладони к лицу. Потом опускаю руки и смотрю вниз. На мой живот, который уже выдает себя под облегающим свитером, если присмотреться. Небольшой неоспоримый холмик. Моя невидимая битва становится всё более видимой.

Час спустя я стою в кабинете у своего руководителя, Ольги Витальевны. Умной, резкой женщины лет сорока пяти, которая ценит только результат.

– Ольга Витальевна, у меня к вам трудная просьба.

Она смотрит на меня поверх очков.

– Я слушаю, Екатерина.

– Моя мать в Краснодаре. Ей срочно требуется операция и длительный уход. Близких там нет. Мне нужно уехать. Надолго. Но я хочу и могу продолжать работу удалённо. Вести свои проекты, отчёты, созвоны. Я даю слово – эффективность не упадёт.

Я говорю это твёрдо, глядя ей прямо в глаза. Не умоляю. Констатирую факт и предлагаю решение. Она изучает меня. Её взгляд скользит по моему лицу, по фигуре. Я вижу момент, когда он задерживается на животе. Я не отвожу глаз. Пусть думает, что хочет. Легенда про мать – чище и благороднее. И даёт мне больше времени.