– Можно? – тихо спрашиваю я, показывая на ветровку.

Катя кивает. Один раз. Коротко.

Я медленно, очень медленно накидываю ветровку на спящего Дениса, укрывая его плечики. Мои пальцы, огромные и неуклюжие рядом с его хрупкостью, случайно задевают её обнажённое предплечье.

Искра.

Не метафорическая. Настоящая, острая, почти болезненная вспышка тока, которая пробегает от точки касания по всему моему телу. Я вздрагиваю и отдергиваю руку, как от огня. Она тоже едва заметно дёргается.

Наши глаза встречаются. Она смотрит на меня широко открытыми, синими, как это море, глазами. В них нет страха. Есть шок. Точно такой же, как у меня.

– Прости, – выдыхаю я. Голос срывается.

Она не отвечает. Просто медленно, очень медленно кивает. Не в ответ на извинение. Как будто констатирует факт. Факт этого касания. Факт этой искры, которая, кажется, до сих пор висит в воздухе между нами.

Она опускает взгляд на Дениса, поправляет ветровку.

Я отступаю назад. Сердце колотится где-то в горле. Это был не просто жест. Это была вся наша история – страсть, боль, невыносимая близость и такая же невыносимая отдалённость – упакованная в одно мимолётное, случайное прикосновение.

Она это почувствовала. Я знаю.

Катя

Его пальцы коснулись моей кожи. Всего на долю секунды. Шершавые, тёплые от солнца.

И всё тело вздрогнуло, отозвавшись на прикосновение дикой, животной памятью. Памятью о других его прикосновениях. Грубых и нежных. Требующих и дающих. Прикосновениях, от которых плавился разум, и кричала каждая клеточка моего тела.

Я вижу, как он отшатнулся, словно обжёгся. Его глаза – тёмные, расширенные – полны того же изумлённого ужаса, что и мои. «Прости», – говорит он. Но мы оба знаем, что извиняться не за что. Это не было намеренно. Это было… неизбежно. Как закон физики.

Я киваю. Не знаю зачем. Просто чтобы что-то сделать. Чтобы разорвать этот вибрирующий, наэлектризованный взгляд.

Он отходит, садится на гальку и отворачивается к морю. Его спина напряжена, плечи подняты.

А я сижу, чувствуя, как место, которого он коснулся, пылает. Как по всему телу бегут мурашки. И где-то глубоко внутри, в самой сердцевине, которую я так тщательно запирала все эти месяцы, просыпается и потягивается что-то древнее, дикое и безумно знакомое. Желание.

Не к охотнику. К этому мужчине в простой футболке, с песком в волосах и детским смехом, ещё не угасшим на его губах. К его неловкой заботе. К его уязвимости.

Это страшнее любой его угрозы. Потому что против угрозы у меня есть план. А против этого щемящего, забытого чувства… у меня нет защиты.

Я крепче прижимаю к себе спящего Дениса, укрытого его ветровкой, которая пахнет морем, ветром и… им. И понимаю, что мой аккуратный архитектурный план только что дал первую, глубокую трещину. От одного случайного прикосновения.

Глава 67. Катя

Ритм. Это слово стало моим новым якорем. Ритм, а не хаос. График, а не неожиданность. Каждую субботу, в десять утра, у входа в парк «Бутовский». Как по контракту, который никто не подписывал, но обе стороны соблюдают свято.

Я прихожу за пять минут. Он уже там. Стоит, прислонившись к фонарному столбу, в простых джинсах и футболке, сшитой из мягкого, поношенного хлопка. Никаких дорогих кроссоверов, припаркованных напоказ. Он приезжает на такси или, как я однажды заметила, на метро. Это сознательное унижение своей былой помпезности. Он учится быть… обычным. Для нас.

– Привет, – говорит он каждый раз, и в этом слове нет больше ни хрипоты первого дня, ни панической неуверенности. Есть просто констатация факта нашей встречи. Тёплый, низкий баритон, от которого по спине пробегают мурашки. Я борюсь с этой реакцией каждый раз.

– Привет, – бросаю я в ответ и отпускаю руку Дениса.

Мой сын – главный церемониймейстер нашего нового ритуала. Он издаёт радостный вопль – «Да-да!» – и бежит к нему, пошатываясь, как маленький медвежонок. Дамир не хватает его на руки сразу. Он ждет, пока Денис сам подбежит и обхватит его ногу. Потом медленно, давая мне время протестовать (я никогда не протестую), опускается, чтобы быть с ним на одном уровне. Их приветствие – это целый спектакль из похлопываний по плечу, смешков и понятных только им двоим звуков.

Он не дарит игрушек. Никаких плюшевых монстров или навороченных машинок, которые кричат о цене. В первую субботу он принёс воздушного змея. Простого, бумажного, в виде дракона. Мы провели полчаса, пытаясь заставить его взлететь в почти безветренном московском небе. В итоге змей больше падал, чем летел, но Денис хохотал до слёз, гоняясь за ползущим по траве бумажным хвостом, а Дамир бежал рядом, сбрасывая с себя последние следы важного босса «Узника», и становился просто большим мальчишкой с потными висками и сияющими глазами.

На прошлой неделе были мыльные пузыри. Огромные, переливающиеся всеми цветами сферы, которые он выдувал из специальной палочки с резервуаром. Денис прыгал, пытаясь лопнуть их, а пузыри, издеваясь, уносились выше. Дамир смотрел то на него, то на эти хрупкие шары, и на его лице было странное, задумчивое выражение. Позже, когда Денис устал, он сказал, глядя куда-то вдаль: «Они красивые, но живут секунду. Как и многое в жизни». Он не смотрел на меня, когда говорил это. Но я поняла, о чём он. И от этого в горле встал ком.

Сегодня просто прогулка. Июльский зной висит над парком тяжёлым одеялом. Денис в своей неизменной белой панамке, которая вечно съезжает ему на лоб. Мы идём по аллее, он между нами, держит нас за руки и пытается поднять ноги, чтобы повиснуть. Его смех – наш общий саундтрек.

– Стой, – говорит Дамир внезапно и останавливается. Денис тут же плюхается на попу, но не плачет – смотрит с интересом.

Дамир опускается перед ним на одно колено. Панамка действительно съехала набок, почти закрывая глаз.

– Давай поправим, а то солнце в глаз будет бить, – его голос тихий, предназначенный только для сына.

Он тянет руки. Его пальцы – длинные, с чёткими суставами – осторожно берутся за поля панамки. Он поправляет её, стараясь не дернуть, его взгляд сосредоточен на этом простом действии. И в этот момент он оказывается так близко.

Слишком близко.

Я чувствую исходящее от него тепло. Не просто тепло летнего дня – глубокое, животное тепло его тела. И запах. О, боже, запах. Свежий, дорогой парфюм, в котором угадываются ноты цитруса и сандала, – его привычный шифр. Но под ним, сквозь него, пробивается что-то другое. Чистое, почти грубое. Запах кожи, слегка вспотевшей от ходьбы. Запах ветра, который, кажется, он принёс с собой даже в этот душный парк. И что-то ещё. Глубокое, тёмное, сугубо мужское. Его. Неотфильтрованное, лишённое всех масок. Примитивный, узнаваемый на уровне инстинкта аромат самца, который почему-то не вызывает отторжения, а наоборот – втягивает, как наркотик.

Запах, от которого у меня перехватывает дыхание. Ноги становятся ватными, в животе ёкает, а между бёдрами пробегает предательская, тёплая волна. Это мгновенное, всепоглощающее физическое воздействие. Тело реагирует раньше, чем мозг успевает выставить заслон.

Я резко отшатываюсь назад, будто меня толкнули.

– Жарко, – выдыхаю я, и мой голос звучит хрипло, ненатурально. – Пойдём в тень.

Я уже поворачиваюсь и делаю несколько шагов к скамейке, не глядя, последовал ли он. Сердце колотится как сумасшедшее, ударяя в рёбра. Я сажусь, закрываю глаза на секунду, делая глубокий, дрожащий вдох. Предательское тело. Глупое, неразумное тело, которое забыло всю боль, весь страх, и помнит только то, как этот запах сводил его с ума в новогоднюю ночь здесь, в Москве и последнюю ночь в номере Антальи.

Весь остаток прогулки я провожу в ловушке собственных ощущений. Он несёт Дениса на плечах, и мальчишка хохочет, вцепившись в его волосы. А я иду сзади и чувствую этот запах. Он висит в воздухе, смешиваясь с запахом нагретой хвои и асфальта. Он преследует меня. Когда мы пьём воду из бутылок, когда он вытирает сок с подбородка Дениса салфеткой, когда его рукав случайно касается моей руки, когда мы прощаемся у выхода из парка.