Я впиваюсь в её губы. И она… она отвечает. Её пальцы впиваются в мои волосы, не лаская, а сжимая, как будто хочет вырвать с корнем эту безумную связь между нами. Её ответный поцелуй такой же яростный, отчаянный, полный той же безысходной ненависти и невысказанной боли.

Мы падаем. Не на диван, а на ковёр, как два бойца, утративших всё, кроме желания сломать друг друга. Наша близость в эту минуту – это не страсть, а форма взаимного уничтожения. Одежда рвётся под пальцами, пуговицы отлетают с сухим треском. Я слышу её прерывистое дыхание у своего уха – не стон, а рычание загнанного зверя. Мои прикосновения грубы, лишены привычного расчёта, вся отточенная техника соблазнения обращается в пепел. Я не ласкаю её тело – я заявляю на него свои права, зная, что это последний шанс, последний рубеж. Каждый поцелуй – это укус. Каждый захват – попытка запечатать в памяти изгиб её талии, дрожь бедра, стук сердца под тонкой кожей. Она платит мне той же монетой – её ногти впиваются мне в спину, её губы оставляют синяки на моей шее. Мы кружимся в этом яростном танце, где боль и наслаждение слились воедино, став неразделимыми.

Но где-то в самой гуще этой бури происходит перелом. Не сразу. Не от одного прикосновения. Она замирает подо мной на миг, её взгляд теряет фокус, уходя куда-то вовнутрь, в самое нутро этой боли. И вдруг её тело, всё ещё напряжённое, выгибается не для того, чтобы оттолкнуть, а… чтобы принять. Принять всё. И меня. И эту невозможность. И этот конец.

В этот миг ярость выдыхается, лопается, как мыльный пузырь, и из неё вырывается нечто обжигающе чистое и хрупкое. Движение моих бёдер замедляется. Моя рука, сжимавшая её запястье, разжимается, и пальцы сами находят её ладонь, сплетаются с её пальцами, прижимая её руку к прохладному ковру. Мой следующий поцелуй – уже не на её губах, а на слёзной дорожке у виска. Он солёный. Он настоящий.

Теперь всё иначе. Теперь я вхожу в неё не как завоеватель, а как просящий. Глубоко, почти недвижно, позволяя этому соединению, этому безумному теплу затопить всё сознание. Её ноги обвивают мои бёдра, не удерживая, а принимая. Её дыхание – прерывистый шёпот у моего уха – уже не ярость, а что-то сломленное и бесконечно открытое. Мы движемся в новой, странной синхронности, каждый толчок – не удар, а вопрос. Каждый вздох – ответ. Мы смотрим друг другу в глаза, и в её взгляде нет больше защиты. Только голая, неуместная и прекрасная правда. В этот миг я знаю её до самого дна. И себя тоже. Это больше, чем просто секс. Это отпечатывание душ друг в друге на пороге вечной разлуки.

Когда волна накрывает, она делает это не взрывом, а медленным, всепоглощающим разливом. Мы не кричим. Мы замираем, слившись воедино, и кажется, будто время останавливается, давая нам эту последнюю, украденную у судьбы секунду чистоты. Я чувствую, как всё её тело содрогается в тихом, беззвучном восторге, и моё собственное отпускание – это не триумф, а падение. Падение в осознание того, что вот это – пик. И конец.

Дрожь в её спине под моей ладонью уже не от гнева. Слёзы, которые она яростно вытирает, – не слёзы ненависти. А мои пальцы, гладящие её волосы, делают это без приказа, без расчёта. Просто потому, что иначе нельзя.

– Останься, – вырывается у меня. Шёпот, срывающийся с губ сам собой. Я замираю, поражённый собственными словами. Не приказ. Просьба. Мольба. Первый раз в жизни. Ком в горле, мешающий дышать. Унизительно. Невыносимо. – Пожалуйста.

Она лежит, прижавшись лбом к моей груди. Её дыхание прерывисто.

– Нельзя, – шепчет она в мою кожу. – У наших отношений нет будущего. И ты это знаешь.

Я знаю. Но в эту секунду всё это кажется бесконечно далёким и ничтожным по сравнению с теплом её тела и этой разрывающей грудную клетку болью.

– Я найду способ, – бормочу я, целуя её волосы, и сам не верю своим словам.

– Не ищи, – её голос полон смертельной усталости. – Просто… помолчи. Просто будь.

И она засыпает. Неожиданно, глубоко, как ребёнок после долгого плача. Её рука лежит у меня на груди. Я лежу, глядя в потолок, чувствуя, как её дыхание выравнивается. И знаю. Знаю, что она сбежит. Утром. Как в первый раз.

Осторожно, чтобы не разбудить, выбираюсь из-под неё. Беру на руки этот бесценный для меня груз. Она не просыпается. Хочется вот так стоять, прижимая её тепло к своему телу, вечно. Переношу её на кровать в спальне, укрываю. Долго смотрю на это беззащитное невинное лицо, без маски неприступности и гордости, без ненависти. На эти светлые непослушные кудри. И не хочу верить, что всё это я вижу последний раз. Так не должно быть. Этого не может быть!

Подхожу к двери. Беру тяжёлое кресло и ставлю его под ручку, блокируя выход. Последний инстинктивный порыв контроля. Я не могу удержать её силой. Но я могу… отсрочить. Хотя бы на час. Хотя бы на минуту. Я сажусь в это кресло, спиной к двери, и, прислушиваясь к её ровному дыханию из спальни, неожиданно для себя проваливаюсь в короткий, тревожный сон.

Меня будит запах. Горький, насыщенный, знакомый. Турецкий кофе.

Я открываю глаза. Свет из кухни падает в гостиную. Я вижу её силуэт. Она стоит у мини-кухни, в моей рубашке, запахнутой наспех, и варит кофе. Спокойно. Деловито. Как будто ничего не произошло. Как будто это наше обычное утро.

Она слышит, как я встаю, и поворачивается. Лицо бледное, с тёмными кругами под глазами, но чистое от слёз и полное решимости.

– Кофе готов, – говорит она просто.

Я подхожу. Мы стоим друг напротив друга, разделённые барной стойкой, как линией фронта после ночного перемирия. Я беру чашку, которую она мне молча протягивает. Глоток обжигает язык, возвращая ощущение реальности.

– Ты всё ещё уезжаешь, – говорю я. Не вопрос. Констатация.

– Да.

– Почему?

Она смотрит на меня, и в её взгляде нежность, от которой сжимается сердце. Та самая нежность, что появилась ночью, и которая теперь страшнее любой ненависти.

– Потому что если я останусь, я начну тебя прощать. А потом – любить. И сломаюсь. А я не хочу ломаться, Дамир. И не хочу, чтобы ты ломался из-за меня.

Мы допиваем кофе молча. Перемирие хрупкое, построенное на усталости и этом горьком напитке. Она отходит, чтобы одеться. Когда она выходит из спальни, уже в своём платье, с сумкой через плечо, она готова.

У двери она останавливается. Не оборачиваясь.

– Спасибо за кофе. И за… опыт. – Она делает шаг за порог.

– Это не конец, – говорю я ей вслед, и голос мой звучит чужим, но твёрдым. – Ты это знаешь.

Она не отвечает. Дверь закрывается.

Я стою посреди гостиной, пахнущей кофе и маракуйей, и чувствую не ярость, а холодную, безжалостную ясность. Она переиграла меня. Сделала выбор, против которого бессильна вся моя власть. Она оказалась сильнее. И впервые за долгие годы я испытываю к сопернику не злость, а уважение, граничащее с одержимостью.

Через несколько часов Альберт докладывает: «Рейс SU-2140, Москва, вылетел. Екатерина Сокольская на борту».

Я подхожу к сейфу, достаю серебряный самолётик. Он лежит на ладони, холодный и лёгкий. Символ её свободы, которую она отстояла.

Кладу его на стол и набираю номер Альберта.

– Слушаю, Дамир-бей.

– Москва. Всё внимание на Москву. Я хочу знать всё. Каждое резюме, которое она разошлёт. Каждое собеседование, на которое её пригласят. Каждую компанию, которая проявит к ней интерес. Всё.

– Понял. И что с предложением о работе здесь?

– Его не было, – отрезаю я. – Но готовим вакансию в «Demir Group Russia». В отдел стратегического развития. Требования: опыт в международном гостиничном бизнесе, свежий взгляд, знание специфики турецкого рынка и… бесценный опыт работы в сфере гостеприимства. Опубликовать через две недели.

Кладу трубку. Поднимаю самолётик к свету. Он блестит.

Охота окончена. Потому что дичь улетела, вырвавшись из клетки. Начинается война. Война за её разум, её амбиции, её будущее. Моё будущее. Наше будущее. И новое поле боя мне знакомо лучше, чем она может предположить. Моя столичная вотчина.