— Не знаю. При социализме много не пошикуешь. Придушил социализм и религии всякие, и тёмных извёл. И банков частных не было при социализме-то… Это сейчас у вас в стране нечисть распоясалась… Все клады, что за время советской власти попрятали, за первые десять лет перестройки выгребли. Ох, Матрёне и досталось тогда! Намаялась, Матрёнушка. Сейчас совсем мало кладов осталось. Хотя заново прятать стали. Дома им страшно богатства хранить, вот и хоронят в лесах, да в горах. Но то не клады, а захоронки. Их брать негоже.

— Почему? — спросил я. — Ведь неправедным же путём добыты богатства.

— Кто сказал, что неправедным⁈ — удивился Феофан. — Кто рассудил?

— По закону, — сказал я.

Феофан улыбнулся и покрутил головой, потом вскинул брови.

— Ах, да! Ты же у нас законник! Кхм!

Феофан помолчал, видимо, обдумывая, что сказать дальше.

— Кон и закон — суть понятия разные. Законы ведь кто пишет? Человеки! А Кон он, кхм, и в Африке Кон. Где-то закон разрешает людей, например, кушать… Или стариков в лес относить, чтобы не объедали молодых. Правда, справедливости ради, стоит заметить, что за пару столетий закон сильно приблизился к Кону. Но ведь тёмные его постоянно пытаются переделать. Ввести какие-то свои временные правила, которые потом становятся неписанным законом. Как, например, разрешение однополых браков. Это же не только не по кону, но и не по закону, однако навязывается обществу.

Феофан посмотрел на меня и нахмурился.

— Прости! Что-то меня куда-то… Так вот, по поводу закона и нажитого поперёк ему богатству… Забрать у тёмного его «непосильно нажитое», это значит войну ему объявить. А такого допустить нельзя. За злато-серебро тёмные готовы своим глотки рвать, а уж чужим и подавно. А мы для них никогда своими не станем и слава Богу. Однако такое сейчас повсеместно распространено, но этим занимается у нас кто? Правильно — законники. То есть: полиция, следователи, прокуратура. Мы этим напрямую не занимаемся, ибо «заинтересованная сторона», но в сих органах наших много. Ибо, защищают эти «органы» человеков.

— Ага! — скептически произнёс я. — По моей земле уже сколько лет вопрос не решится. Следователи — точно не той стороне служат.

— Много людей у вас в прошлые годы потеряли человеческое обличье и упырями стали. Беда-беда… Матрёна сказывала и дюже печаловалась… Жили впроголодь, зарабатывали чем могли… Сейчас, вроде, получше жизнь, но люди, они же как губка, что было, то и впитали в себя. Да-а-а… Дали мы тогда слабину… Не думали, что оно так выйдет… Вот те дети выросли, а теперь упырями стали. Не знают они, зачем за людей стоять. Не видят выгоду.

— Так, может их к ответу призвать? — спросил я.

— Хе! — хекнул и улыбнулся Феофан. — Вот и призови! Через прокуратуру! Ха-ха!

Следователи Ленинского управления полиции абсолютно все были упырями. В буквальном смысле слова. И начальник следствия тоже был упырём. Они явно саботировали расследование простого, на мой взгляд, дела, где нужно было допросить подозреваемых, но их «никак не могли найти». Хотя подозреваемые никуда из города не уезжали и даже не прятались. Я сам несколько раз ходил в то здание, где находился офис первого подозреваемого.

Всё это дело «замутил» точно он. Я вспомнил его, как он сначала приставал к бабуле, а потом вышел на меня в Москве, через каких-то адвокатов. Все его просьбы продать домик с участком земли я игнорировал и это, вероятно, его разозлило. Тогда он с подельниками, в рядах которых была и судья, сфальсифицировали документы и даже судебное заседание.

Причём, они даже не заморочились подделать мою подпись, поставив под документами какую-то закорюку. Экспертиза сразу подтвердила, что эта подпись не моя и на этом всё. Следствие остановилось. Судья-то всё ещё исполняла свои обязанности. За три года дело четыре раза приостанавливали за неустановлением местонахождения подозреваемых, хотя они спокойно разгуливали по городу, два раза прекращали и два раза — с помощью прокуратуры и моих жалоб — возобновляли.

Теперь, живя во Владивостоке, я ходил в Ленинское управление полиции как на работу почти ежедневно, но дело передавали от следователя — следователю. Они уходили в отпуска, переводились с места на место, увольнялись. Один из них мне прямо сказал, что работать по делу не будет, потому, что понял, что юриспруденция это не его стезя. Он, оказывается, вынужден отработать пять лет, так как отучился за государственный счёт на «бюджете» по контракту. Но работать не хочет и не будет.

Начальник управления, когда я напросился к нему на приём, только развёл руками.

— Не можем мы его уволить, — сказал он. — Работать некому. Общий некомплект численного состава пятьдесят процентов. А среди следователей — шестьдесят. Участковых вообще единицы.

— Да, как же так⁈ — удивился я.

— Не идёт никто работать, — сказал полковник. — Зарплаты низкие. Особенно у начинающих сотрудников. Выслуги-то нет. И звание… У нас ведь от этого зависит зарплата.

— Знаю я, от чего зависит зарплата, — подумал я.

Сам прошёл через это. Хорошо, что капитаном в милицию пришёл. Прошёл две переподготовки после института и, не служа, из лейтенанта превратился в капитана. Пригодилось… А не хотел, помню, на переподготовку… Но всё равно, только на пятом году службы кое что в кармане своём я почувствовал.

— Вот, вы, юрист, пошли бы на зарплату в тридцать тысяч? — спросил полковник.

Сейчас, я знал, во Владивостоке не стыдная зарплата начиналась с семидесяти тысяч.

— А взяли бы? — не знаю почему, спросил я.

— С руками и ногами, — серьёзно глядя мне в глаза, сказал полковник.

— А проверки? Вы же меня не знаете, а так уверено говорите, что взяли бы.

— Я вас не знаю? — спросил, криво усмехаясь, начальник УВД и достал из ящика стола пухлую папку — скоросшиватель.

— Накопительное дело, — понял я. — Секретное, между прочим. А он его вот так вот перед посторонним посетителем «светит». Вон и гриф на папочке… Солидная папка… Неужели всё про меня? Или на «понт» берёт?

— В этой папке много чего и по вашему домику, и по вам, и по предыдущим, хм, владельцам, — сказал полковник. — Не первый год ведётся дело и не одно, кхм, десятилетие.

Я всмотрелся в хозяина «высокого» кабинета и с помощью домика увидел у него ярко красную ауру.

— Что ж ты раньше не показал? — попенял я Домику. — Сижу тут, распинаюсь, агитирую за Советскую власть…

— Хотите полистать? — спросил полковник, чем сильно меня удивил.

— Не хочу, — покрутил я головой. — И вы знаете про этот дом всё и не можете повлиять на своих следователей-упырей?

— Не могу, — вздохнул он. — Почти нет нормальных. В девяностых ещё были те, кому за державу было обидно, но выдохлись. Поуходили на пенсию. Сейчас молодёжь приходит ни о какой Державе не думает.

— Да-а-а…

Я не знал, что на это ответить.

— Ии зачем вы мне это всё говорите? — спросил я. — Чтобы я отстал от вас с моим делом?

— Не-не-не… Ни в коем случае! Дело будем тянуть. Но… Ничего не обещаю. Честно вам говорю. Сам поубивал бы паразитов, но… Конвенция не позволяет. А показал дело… Родственную душу увидел… Хотя аура у вас какая-то непонятная. Не как у хранителя.

— А я и не хранитель. Так… Исполняю обязанности пока Совет не подберёт подходящую кандидатуру.

— Жаль-жаль. Но всё равно, если вдруг надумаете, приходите работайте. Не было ещё такого, чтобы наследник не становился хранителем. Бабка ваша тоже не сразу силу набрала.

— А вы откуда знаете? — насупился я, обидевшись на «бабку».

— Так я на этой земле ещё с оперов начинал в семидесятых, — хохотнув, оповестил полковник. — Больше двадцати служебных календарей! Я и вас помню и отца вашего Николая Константииновича.

— Отца-то, — понятно, он жил здесь, а меня откуда?

— Приезжал ведь сюда? Оттуда и знаю. Это дело я всегда вёл.

— Вам поручили, что ли? — удивился я, хотя тут же понял, что поручить вести оперативное дело было некому. Если не предположить, что существует какая-то секретная служба, контролирующая потусторонний мир. Советы тёмных и светлых же были. Вдруг и служба такая имеется?