— Нет сигнала, — проверила телефон. Стало не по себе. Темнота и мы вдвоём... Просто замечательно. — Что будем делать?

— Предлагаю простой вариант. Давай покричим? — я недоумённо посмотрела на него.

— Может быть, просто нажмем на кнопку вызова? — предложила альтернативный вариант.

— Не получится, потому что она сломана, — как раньше я не замечала, что на месте кнопки вызова была пустота?

— Если так, то стоит согласиться на первый вариант, — включила фонарик на телефоне. — На счёт три. Раз... Два... Три...

— ПОЖАР! ПОЖАР! — начали орать в унисон. Почему "пожар"? Помнила из курса ОБЖ: крики о пожаре привлекают внимание быстрее, чем просто "помогите". Но нас никто не услышал — стены в издательском доме были слишком толстые.

— Раз не слышат, будем сидеть здесь. Чёрт, как же я хочу есть, — простонала я. Ну почему мне так не везёт?

— У меня есть шоколадка. Хочешь? — он протянул мою любимую горькую плитку. Хотела отказаться, но желудок решил за меня.

— Спасибо, — взяла шоколад. — Давай разделим?

— Я не собирался отдавать всё. Растолстеешь — даже одежда не спасёт, — подколол он.

— Не стоит переживать об этом, так как мне это не грозит, — гордо заявила я.

— А мне-то что беспокоиться? Ты мне не жена. Плевать, какая у тебя фигура.

— М-м-м... А если бы была твоей женой, мне пришлось бы быть стройной?

— Конечно, мне не нужна толстушка.

— То есть ты против полных девушек?

— Я не против, просто предпочитаю стройных.

— Ой-ой-ой! Влюбишься — и будет не до стройности.

— Господи! Можно же отправить её в зал — похудеет. Я умею ждать.

— А если она не захочет в зал? Силой потащишь?

— Буду действовать аккуратно. Шаг за шагом. Сама пойдёт. Я не бессердечный.

— Да? А я думаю иначе.

— И что же ты думаешь?

— А вот этого я тебе не скажу, — гордо подняла подбородок. Наша перепалка мне нравилась. Странно, но прежней неприязни к нему не осталось. Даже приятно с ним спорить. Не такой уж он бесчувственный.

— Почему? — он надул губы.

— Ха-ха-ха! Видел бы ты сейчас своё лицо! Прямо как у капризной барышни, — некрасиво показала пальцем в его губы.

— Что?! Я капризная барышня?! — возмутился он.

— Я разве так сказала? — сделала невинные глаза.

— Только что!

— Я просто сравнила.

— Ха! Сама посмотри на себя — будто привидение увидела, — мы сидели и подкалывали друг друга, забыв про шоколад.

— Когда у нас уже будет ужин? — напомнила я.

— Сейчас, — ответил Давид.

— Ты тоже любишь горький шоколад?

— А что значит "тоже"? Ты тоже его любишь?

— Да, все подруги предпочитали молочный, а я — горький. В итоге я одна ела свою плитку, а они брезгливо морщились.

— У меня так же было. Не понимаю, почему мои друзья его не любили.

Подумать только — застряла в лифте с человеком, которого ненавидела. Но это происшествие показало его с другой стороны. Да и я давно так искренне не смеялась.

Не знаю как, но наши лица оказались опасно близко. Ещё немного — и губы соприкоснутся, но я не хотела переступать эту грань.

— Как думаешь, мы долго будем тут сидеть? Шоколад калорийный, но не настолько... Не наешься, — прошептала я, чувствуя его дыхание на своих губах.

— Кто его знает. Надеюсь, ночевать здесь не придётся, — мы не отодвигались. Наши дыхания смешались. Я уловила его аромат — древесный парфюм с нотками цитруса. Непроизвольно облизнула губы.

— Я тоже на это надеюсь, — как только я это произнесла, в дверь лифта постучали.

— Там кто-нибудь есть? — раздался голос снаружи.

Когда двери лифта наконец открылись, ворвавшийся свет ударил по глазам, заставив нас обоих моргнуть. Охранник Василий стоял на пороге, его лицо бледное от волнения, а в руках дрожал фонарик.

— Живые! Слава богу! — выдохнул он, вытирая платком лоб. — Мы уже думали, что...

Давид вышел первым, его движения были чёткими, как всегда, но я заметила, как он незаметно провёл рукой по дрожащим пальцам — будто стирая следы напряжения.

— Спасибо, Василий, — сказал он ровным голосом, но в его глазах ещё плавали остатки чего-то тёмного, тревожного.

Я последовала за ним, чувствуя, как ноги подкашиваются. Всё тело дрожало — не от страха, а от чего-то другого. От того, как его плечо касалось моего в темноте. От того, как его голос звучал, когда он предложил кричать.

Он обернулся, когда я задержалась у выхода. Мне предстояло провести всего пять минут на машине. Пять минут в замкнутом пространстве, где пахнет кожей и его парфюмом. Где его руки будут лежать на руле, а я буду видеть, как мышцы предплечья напрягаются при каждом повороте.

Машина была чёрной, как та темнота, из которой мы только что вырвались. Когда я села в кресло, кожа сиденья оказалась прохладной, но там, где его рука случайно коснулась моей, осталось жгучее тепло.

— Пристегнись, — сказал он, и голос его был глуше обычного.

Я потянулась за ремнём, но пальцы дрожали. Он заметил. Медленно, давая мне время отстраниться, он наклонился и протянул руку к замку. Его пальцы скользнули рядом с моим бедром, не касаясь, но близость была такой, что дыхание перехватило.

Щелчок ремня прозвучал громко в тишине салона.

— Спасибо, — прошептала я.

Он завёл двигатель, и низкий рокот наполнил пространство между нами.

Дорога домой занимала пять минут.

Пять минут, за которые можно было передумать сто раз.

Пять минут, за которые он трижды посмотрел на меня, когда думал, что я не замечаю.

Пять минут, за которые я вдруг осознала, что его молчание — не холодное, а... осторожное.

Когда машина остановилась у моего дома, он выключил зажигание, но не сказал "до завтра". Просто сидел, смотря на руль, как будто там были написаны слова, которые он не мог произнести вслух.

— Давид?

Он повернулся. В свете уличного фонаря его глаза казались не серыми, а почти прозрачными — как лёд на озере ранним утром.

— Завтра в восемь, — сказал он наконец. — Не опаздывай.

— Я не опаздываю, — ответила я автоматически, но без привычной колкости.

Он кивнул, и в уголке его рта дрогнула тень улыбки.

Когда я вышла из машины, то обернулась на пороге. Его фары всё ещё освещали мне путь, пока я не скрылась за дверью подъезда.

Пять минут.

Пять минут, за которые что-то внутри перевернулось.

Дверь квартиры захлопнулась за мной с глухим стуком, будто отрезая от мира, где остался он — с его теплыми руками на руле, с его взглядом, который сегодня видел меня насквозь. Я прислонилась к холодной поверхности двери, чувствуя, как дрожь пробегает по спине.

Пальцы сами потянулись к губам — невольно, будто проверяя, не осталось ли на них следа его дыхания.

«Что между нами происходит?»

Комната погрузилась в тишину, только часы на кухне отсчитывали секунды, медленные, как капли воды. Я закрыла глаза, и передо мной снова возник он — Давид. Его смех в лифте, грубый и неожиданно живой. Его пальцы, протягивающие шоколад — аккуратно, будто боясь коснуться.

Но за его образом тут же всплыло другое лицо.

Ваня.

Темные волосы, всегда чуть растрепанные. Глаза, которые смеялись первыми, даже когда губы еще только собирались в улыбку. Его голос, который теперь звучал только в моих кошмарах:

«Маш, я же вернусь. Это всего лишь командировка.»

Я резко открыла глаза, впиваясь ногтями в ладони. Год. Уже год, как его самолет рухнул. Год, как я ношу эту боль в груди, как осколок, который нельзя вытащить.

Я подошла к окну. На улице моросил дождь, и капли стекали по стеклу, как слезы.

«Ты мне не жена.»

Слова Давида звенели в голове, холодные и четкие. Он был прав — я не принадлежала ему. Но больше я не принадлежала и Ване.

Я потянулась к полке, где стояла старая фотография — мы с Ваней на пляже в Сочи. Его рука обнимала меня за плечи, а я смеялась, не зная, что это наш последний отпуск.