В горле встал ком. Я прижалась к нему, чувствуя тепло его тела, стук его сердца.

— Мы выберемся, — прошептала я. — Мы обязательно выберемся. И начнем ту самую жизнь. С чистого листа.

— Обещаешь? — его голос прозвучал почти по-детски.

— Обещаю.

Мы заснули прямо на диване, вцепившись друг в друга, как два кораблекрушенника в бушующем море. Сон был тревожным, прерывистым. Мне снились тени за окном, чужие шаги на крыльце, лицо Игоря, искаженное ужасом.

Я проснулась от резкого звука. Не от крика, не от стука. От тихого, металлического щелчка прямо за стеной.

Я замерла, прислушиваясь. Давид спал рядом, его дыхание было ровным. Может, показалось? Старый дом, скрипит…

Щелчок повторился. Четче. Ближе. Он доносился от задней двери. Кто-то возился с замком.

Сердце упало в пятки. Я тронула Давида за плечо. Он проснулся мгновенно, без звука, его глаза в полумраке были двумя узкими щелочками. Он тоже услышал.

Он беззвучно поднялся с дивана, взял со стола тяжелый подсвечник — единственное, что могло сойти за оружие. И знаком велел мне оставаться.

Шаги за дверью затихли. Наступила звенящая тишина. Потом раздался новый звук — тихий, шипящий. И в щель под дверью медленно, словно змея, стал просачиваться тонкая струйка дыма.

Не просто дыма. Он был едким, сладковатым, вызывающим першение в горле. Снотворный газ. Или что-то хуже.

Они не ломились в дверь. Они тихо, методично выкуривали нас из норы, как лисиц.

Давид отпрянул от двери, его лицо исказилось от ярости и бессилия. Он посмотрел на меня, и в его взгляде читался один-единственный приказ: «Беги».

Он рванул на кухню, схватил со стола кухонный топорик и изо всех сил ударил обухом по оконной раме в спальне. Стекло с треском посыпалось наружу.

— Наружу! Через окно! В лес! — зашипел он, подталкивая меня к проему.

Из-за двери послышались довольные голоса. Они поняли, что мы раскрыли их план.

Я перевалилась через подоконник, чувствуя, как осколки стекла впиваются в ладони. Холодный ночной воздух обжег легкие. Давид прыгнул следом, одной рукой прижимая к себе топорик, другой — поддерживая меня.

Мы побежали. Вслепую, не разбирая дороги, вглубь черного, безмолвного леса. Сзади, у дома, уже горел свет фонарей, слышались крики и лай собаки. Охота началась.

Лес поглотил нас. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду, словно пытаясь удержать. Мы бежали, не разбирая дороги, подгоняемые животным страхом и адреналином, который горьким огнем разливался по жилам. Сзади, все дальше, доносились крики и лай собаки.

Давид, не выпуская моей руки, тянул меня за собой. Его дыхание было хриплым, но он не сбавлял темпа. Он знал, куда бежать. Или делал вид, что знает.

Наконец, мы выбежали на узкую, едва заметную тропинку, петляющую между вековых сосен. Он резко остановился, прислушиваясь. Крики за спиной стихли, сменившись отдаленным, злобным лаем. Собака взяла след.

— Черт, — выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучала паника. — Идут с собаками.

Он огляделся, его взгляд упал на темную гладь воды, поблескивающую сквозь деревья неподалеку. Река. Или большое озеро.

— В воду, — скомандовал он. — Собака потеряет след.

Мы рванули к воде. Берег был крутым и илистым. Давид, не раздумывая, скатился вниз и, по колено в ледяной воде, протянул мне руки.

— Давай!

Я прыгнула. Ледяной шок сбил дыхание, ноги засосало в вязкий ил. Он схватил меня и поволок за собой на середину, где вода доходила до пояса. Мы замерли, прислушиваясь.

На берегу послышался лай, теперь совсем близкий. Фонарь выхватил из темноты кусты, где мы только что стояли. Послышались грубые голоса:

— След обрывается! К воде!

Луч фонаря заскользил по поверхности воды, слепя глаза. Мы присели ниже, стараясь скрыться в тени противоположного берега. Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно на другом берегу.

— Может, уплыли? — раздался другой голос.

— Куда тут уплыть? Холодина же. Ищи вдоль берега!

Шаги замерли наверху. Мы не дышали, вцепившись друг в друга. Вода леденила тело, зубы стучали, но я боялась пошевелиться.

Вдруг луч фонаря снова метнулся по воде и остановился прямо на нас.

— Вот же они!

В следующее мгновение раздался выстрел. Глухой, негромкий, с характерным «плюхом» — пистолет с глушителем. Пуля шлепнулась в воду в метре от нас.

Давид резко толкнул меня под воду.

— Ныряй! К тому берегу!

Мы погрузились в ледяную, черную как смоль воду. Я барахталась, слепая и глухая, пытаясь плыть куда-то вперед, на ощупь. Легкие горели, хотелось вынырнуть, вдохнуть, но страх был сильнее.

Сильная рука схватила меня за руку и потащил. Давид. Он плыл, работая одной рукой, держа меня за собой.

Мы вынырнули уже у противоположного берега, под нависшими корнями старой ивы. Хватая ртом воздух, мы прижались к глинистому обрыву, стараясь стать как можно меньше.

На том берегу метались фонари, слышалась ругань. Они не решались лезть в ледяную воду ночью.

— Надо выбираться, — прошептал Давид, его зубы стучали. — Они могут обойти озеро.

Мы выползли на берег, дрожа от холода и страха. Одежда насквозь промокла, тянула вниз. Бежать было нереально.

Давид посмотрел наверх, на темный массив леса.

— Вверх. На холм. Оттуда, может, увидим дорогу или еще какой-нибудь дом.

Мы поползли вверх по склону, цепляясь за корни и камни. Силы покидали меня. Каждый шаг давался с огромным трудом. Давид тащил меня за собой, его дыхание было тяжелым, прерывистым.

Наконец, мы выбрались на вершину холма. Отсюда открывался вид на долину, залитую лунным светом. Ни огоньков, ни дорог. Только бескрайний, безжизненный лес.

И тут я увидела его. Вдалеке, может, в километре, едва заметный просвет между деревьями. И в нем — тусклый, желтый, такой желанный огонек. Одинокий оконный свет.

— Давид, смотри! — я ткнула пальцем в ту сторону.

Он присмотрелся, и по его лицу разлилось облегчение.

— Есть. Идем.

Спускаться было немногим легче. Мы шли, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова бредя вперед, ориентируясь на тот далекий, спасительный огонек.

Это оказался не дом, а старая, полуразрушенная лесная часовенка. Окно было заколочено досками, но сквозь щели пробивался свет. И главное — дверь была приоткрыта

Мы ввалились внутрь, едва держась на ногах. Внутри пахло ладаном, пылью и сухими листьями. Перед потускневшей иконой горела единственная свеча, отбрасывая дрожащие тени на стены.

Никого не было.

Мы рухнули на груду старых мешков в углу, не в силах сделать ни шагу. Дрожь била меня крупной дрожью. Давид обнял меня, пытаясь согреть, но сам трясся не меньше.

— Теплее, — прошептал он, прижимая меня к себе. — когда рассветет, сориентируемся. Найдем дорогу к людям.

Я кивнула, уткнувшись лицом в его мокрую куртку. Свеча у иконы трепетала, словно последний символ надежды в этом кромешном аду.

Вдруг снаружи донесся скрип. Шаги. Медленные, тяжелые, приближающиеся к дверям часовни.

Мы замерли, вцепившись друг в друга. Они нашли нас. В этой глуши. В этой последней точке на карте нашего бегства.

Дверь со скрипом отворилась. В проеме, залитый лунным светом сзади, стояла высокая, худая фигура в длинном темном плаще. Лица не было видно.

— Выходите, — раздался низкий, безэмоциональный голос. — Игра окончена.

Голос был спокойным, почти усталым, но в его ровном тоне сквозила такая непоколебимая уверенность, что кровь застыла в жилах. Это был не крик разъяренного преследователя. Это был приговор.

Давид медленно поднялся, заслоняя меня собой. Его рука сжала рукоять топорика, но он не делал резких движений.

— Кто вы? — его собственный голос прозвучал хрипло, но твердо.

Фигура в дверях сделала шаг вперед. Свет свечи упал на его лицо. Это был мужчина лет пятидесяти, с жесткими, иссеченными морщинами чертами лица и холодными, ничего не выражающими глазами. Он был одет в дорогой, но практичный плащ, и в его позе читалась привычка к командованию.